День 7 ноября выдался в 1927 году достаточно теплым, иностранных гостей подняли в шесть утра и в предрассветных сумерках привели на Красную площадь, над которой поднимался предрассветный туман затянувшейся оттепели[319]. Им предстояло собрать все силы, чтобы под моросящим дождем от начала до конца посмотреть парад, начавшийся в девять часов утра, и последовавшую за ним демонстрацию, какой еще не видели стены Кремля: «С 11 часов утра до 7 час. 15 мин. вечера не прерывалась праздничная лавина демонстрантов»[320], двигавшаяся от Исторического музея к храму Василия Блаженного. Вряд ли кто-то из иностранных гостей отказался от возможности поприсутствовать на этом уникальном событии. Для них и сопровождающих их лиц было заказано 950 пригласительных билетов, из них «50 билетов для иностранцев-одиночек, не входящих в состав делегаций и 25 билетов служебных с правом свободного прохода через все кордоны»[321]. Помня о поздней осени и хрупком здоровье гостей, гостеприимные хозяева запланировали их пребывание на Красной площади только до 13 часов дня, после чего их стали развозить по мероприятиям, проходившим в закрытых помещениях.
На трибуну Мавзолея вместе с руководителями ВКП(б) и советского правительства поднялись знаковые деятели искусства и лидеры коммунистического движения: Клара Цеткин, французский писатель Поль Вайян-Кутюрье и мексиканский художник Диего Ривера. К выстроенным для парада войскам обратились Угланов, Бухарин и Калинин – Сталин все еще предпочитал держаться в тени. С кратким приветствием от имени Коминтерна выступил англичанин Уильям Галлахер, завершив его словами: «…если наше правительство покусится на мирную жизнь СССР, то рабочий класс Англии сделает все, чтобы превратить войну империалистическую в войну гражданскую, в социальную революцию»[322].
Иностранцы, которым были розданы заготовленные заранее плакаты на нескольких языках, могли наблюдать знакомые образы, проплывавшие перед ними:
Здесь Второй интернационал закупорен в желтый гроб, который несут демонстранты, здесь Чемберлен сидит в железной клетке под охраной вооруженных рабочих. Все они, пролетарии Европы и Америки и представители угнетенных народов, приветствуют желтый гроб и железную клетку… одни говорили об этом, другие кричали, третьи записывали в засаленные блокноты. Впечатления остались. Желтый гроб, железная клетка и свободный народ[323].
Советские газеты и журналы пытались перещеголять друг друга в воспевании массового восторга, обращая особое внимание на настроения иностранных гостей. Масштаб шествия действительно потрясал. «Полтора миллиона демонстрантов. С 11 часов утра до 6 часов вечера четырьмя колоннами идут мимо трибуны рабочие Москвы, и все выше и выше подымается и захлестывает волна силы и радости, которые несут с собой и в себе нарядные, красочные, ликующие и торжествующие массы. Кто-то подсчитал, что в каждую данную минуту Красную площадь проходило 6000 человек»[324].
Участники Конгресса друзей сохранили множество воспоминаний об этом дне, который не оставил равнодушным даже такого флегматика и мизантропа, как Теодор Драйзер:
Марши продолжаются с 11 утра до самой ночи. Они маршируют, чтобы показать миру, насколько велика их вера в Красную Россию… Этот огромный гигант наконец пробуждается от векового сна – приходит в себя и вступает в новый день с новой миссией. Я никогда не ожидал увидеть такую удивительную картину, как марш азиатов с лицами всех типов – от китайского до европейского, с пением гимнов о братстве и благоговейным приветствием их всеобщего учителя Ленина при проходе мимо его мавзолея[325].
У Вегнера манифестация породила прямые аналогии с религиозным ритуалом: «Ничего не может сравниться с этим праздником красных пилигримов, которые в бесконечной процессии тянутся в красный Иерусалим, туда, где под стенами Кремля, в десяти ступенях от земли, в своем стеклянном саркофаге покоится Ленин, мертвый Христос революции». Писателя, прошедшего мировую войну в должности полкового врача, демонстрация военной мощи настроила на минорный лад, усиленный отсутствием слепой уверенности в правоте дела тех, кто маршировал по Красной площади: «…невероятное шествие людей, одухотворенных единым чувством. Я чувствую себя таким одиноким, как никогда ранее… Какое самоотречение, самопожертвование ради общего дела. Почему я не могу сделать этот шаг, быть полностью вместе с вами? Духовность является проклятием, она несет в себе занозу сомнения… Как я завидую вашей вере, огню ненависти, темной русской душе, которая захватывает и меня невидимой волной», побуждая схватить красное знамя и вместе с толпой скандировать революционные лозунги[326].
Обративший на себя внимание еще в предоктябрьские дни французский журналист Андре Коломер в письме своей восьмилетней дочке начинал издалека: два года назад мы с тобой были на кладбище Пьер-Лашез, где похоронены расстрелянные герои Парижской коммуны. В отличие от нее московские коммунары одержали победу, и теперь столица огромной страны окрашена в алые цвета. «Но это уже не красный цвет побежденных, не красный цвет крови, пролитой трудящимися: это красный цвет победителей, красный цвет крови, пролитой защитниками буржуазии, это красный цвет радости и красный цвет усилий, увенчавшихся победой; это красный цвет цветущей Революции, красный цвет знамен Красной армии, готовой освободить весь мир». Свое письмо, явно предназначенное не только для малышки Вивьен и ее мамы Мадлен, автор заканчивал словами: «Со слезами на глазах я спустился с трибуны для иностранных делегатов, чтобы смешаться с этим горячим революционным потоком. И я оказался среди таких же маленьких детей, как ты, которые радостно пели, подняв руки к небу»[327].
Такой же душевный подъем, но уже с классовым подтекстом, испытывал соотечественник Коломера коммунист Г. Салан: «Буржуазия убеждена, что трудящиеся массы не способны на „высокие эмоции“. Но вот Красная площадь, Кремль. Бесчисленные ряды трудящихся, идущих твердой поступью, с развевающимися знаменами, одноцветными красными знаменами… Ликование… Трудно сказать, где его больше: в рядах этого беспрерывно льющегося потока масс, или на трибунах, в рядах иностранных рабочих делегаций»[328].
Огромная масса людей, несколькими колоннами двигавшихся по центру Москвы, напоминала переселение народов, на сей раз – в светлое будущее. Иностранцам приходилось верить, что это – свободное волеизъявление московских рабочих, а не «организованная масса», о которой применительно к демонстрации 1920 года писал Карл Радек. Швед Адамсон в прямом эфире радиостанции Коминтерна рассказывал на эсперанто: «Сегодня я имел случай видеть на Красной площади почти все население Москвы, принявшее участие в торжестве. Шествие продолжалось десять часов… Можете ли вы поверить, что эти массы не поддерживают революцию и компартию? Даже архиплут откажется сказать, что эти массы так поступают под давлением»[329].
Журнал «Красная нива» опросил 12 иностранных делегатов, побывавших на демонстрации[330]. Несмотря на краткость опубликованных интервью, все они были подчинены общему шаблону: приезд в СССР изменил мою жизнь, после возвращения домой я отдам все силы на то, чтобы создать советский режим в своей стране. Диего Ривера обратил внимание на огромное количество молодых людей в колоннах демонстрантов: «Я думаю, что через 7 или 10 лет вырастет такое поколение, которое создаст совершенно новый мир. Невольно напрашивается вопрос: сможет ли новая империалистическая война помешать этому росту?.. Если буржуазный мир нападет на СССР – людской поток, который я видел в день Октябрьских торжеств, выйдет из берегов, чтобы затопить буржуазию старого мира». В той же подборке кратких интервью Вилли Мюнценберг не мог обойти вниманием свое детище: «Открывающийся конгресс друзей СССР выявит взгляды иностранных делегатов на опасность войны, на угрожающий миру пожар, который затевают господа Чемберлены… Конгресс найдет общую линию и скажет, что нужно сделать пролетариату и трудовой интеллигенции Западной Европы для ограждения СССР от возможной войны».
В своих восторгах зарубежные журналисты и писатели не забывали о том, что их репортажи должны соответствовать актуальной конъюнктуре, и речь шла не только о военной угрозе. Единство и воля миллионов, прошедших по Красной площади, противопоставлялись кучке оппозиционеров во главе с Троцким, осмелившихся устроить собственную контрдемонстрацию:
Под присмотром красноармейцев строем идут организации – партийные, профсоюзные, заводские, делегации из провинции, вооруженные комсомольцы, отряды вооруженных рабочих… И так часами. В тумане, разрезаемом лучами прожекторов, все выглядит волшебным, а конные красноармейцы напоминают Гаттамелату Донателло. Бесконечная красная река неспокойно шумит, как во время наводнения… Спустившись с трибуны, мы пошли удостовериться, не течет ли по Москве еще более красная река, но в другую сторону. Что там с бурной рекой Троцкого? Должны признаться: не видели![331]
Нельзя исключать того, что десятичасовое действо имело в своем подтексте не только манифестацию единства народа и мощи государства, обращенную urbi et orbi, но и спецоперацию, рассчитанную на то, что у внутрипартийной оппозиции не окажется ни места, ни времени для проведения демонстрации или хотя бы митинга своих сторонников. «Окружение Троцкого не делало секрета из их подготовки, понимая, что они вызовут жесткую реакцию властей. Центр Москвы превратили в вооруженный лагерь… Сталин и ОГПУ заранее расставили повсюду агентов в штатском и прочих, готовых наброситься на любого оппозиционера, который бы попытался поднять плакат или выступить с речью»[332].
Рассчитывали ли троцкисты на то, что присутствие иностранцев на Красной площади придаст их акции международный эффект, неизвестно. Жена Мюнценберга Бабетта Гросс, которую вместе с большинством «индивидуалов» из Германии разместили в гостинице «Париж» на углу Тверской и Моховой, оставила описание произошедших столкновений. Е. А. Преображенский и И. Т. Смилга пробрались на второй этаж этого здания, прошли на балкон и вывесили портреты Ленина, Зиновьева и Троцкого, а затем попытались обратиться к двигавшейся в направлении Красной площади толпе. Вскоре началась потасовка у входа в гостиницу, туда ворвались милиционеры и люди в штатском, изображавшие возмущенных демонстрантов. Начались аресты, невольными свидетелями которых оказались и жившие в гостинице делегаты будущего Конгресса, «ничего не понимавшие в происходящем»[333].
По словам Гросс, среди иностранцев, так же как и среди москвичей, доминировало мнение, что подобные стычки на улицах неприемлемы и конфликты лучше разрешать в партийных кабинетах. Первый юбилей Октября должен оставаться праздничным днем в памяти всех тех, кто стал его свидетелем. Даже сторонник Троцкого Панаит Истрати, которого можно назвать главным хулителем советского эксперимента среди участников Конгресса, не смог сдержать своих эмоций по поводу грандиозной манифестации:
Там была идея, чувство, устремленность к будущему. Был образ того, каким станет мир в день его полного освобождения, поскольку по Красной площади прошли полтора миллиона людей и все их лица были преображены огнем великодушия так, как этого не могла бы сделать никакая религиозная экзальтация. Эти люди умерли бы все до последнего, чтобы пламя, которым они горели, охватило всю землю. И человечество не сумело бы им воспротивиться[334].
Далеко не все зарубежные гости могли своими глазами увидеть демонстрацию на Красной площади. Значительная часть рабочих делегаций праздновала 7 ноября в разных городах СССР. Так, французы, эстонцы и немцы находились в Костроме, большая группа делегатов находилась в Ленинграде и Харькове. Сразу же после демонстрации они отправлялись в Москву, чтобы успеть к началу Конгресса, до которого оставалось два дня.
8 ноября одна часть делегатов присутствовала при передаче на Ходынском поле 30 аэропланов Красной армии, другая – на церемонии закладки нового здания Ленинской библиотеки[335]. В этот же день состоялось учредительное заседание комитета по подготовке всемирного Конгресса друзей СССР, в его президиум вошли Г. Н. Мельничанский, Я. К. Яглом (Россия); Лоутер (Англия), Канон (Франция), Шан (Китай) и Пихокки (Германия). Пресс-бюро комитета, начавшее свою работу еще в конце октября, было утверждено в следующем составе: Гей, Вайян-Кутюрье, Ниринг, Зиверт, Фицпатрик и Ривера[336].
9 ноября в клубе Конгресса были собраны гости, прибывшие индивидуально и не входящие в состав делегаций. Таковых оказалось 80 человек, перед ними выступил Ю. М. Стеклов, один из старейших членов российской социал-демократии, занимавшийся после революции журналистской работой. Он в очередной раз изложил официальную версию о том, что инициатива созыва Конгресса исходила от английской делегации, и она встретила поддержку со стороны ВЦСПС. Докладчик привел первую статистику: в Москву приехало свыше 900 гостей из 45 стран. По итогам встречи были избраны члены комитета по подготовке Конгресса от лица «индивидуалов»: Барбюс, Ривера и вдова Сунь Ятсена[337]. Все необходимые формальности были соблюдены, и, хотя «русские товарищи» уже давно сидели за подготовкой резолюций будущего Конгресса[338], подразумевалось, что они будут выработаны иностранными участниками только в ходе его работы.