Приезд рабочих делегаций неизменно сопровождался торжественной встречей и массовым митингом на вокзале, в ходе которого происходил обязательный обмен приветствиями. Глава прибывшей делегации зачитывал приготовленную заранее декларацию, в которой содержался пламенный привет от рабочего класса той или иной страны. Еще до начала Конгресса в центральной прессе постоянно звучала мысль о том, что иностранные рабочие прибыли на юбилейные торжества для того, чтобы заслушать отчет советского правительства о своей деятельности. Мысль не была новой, она лишь переиначивала фразу Сталина, сказанную два года назад: «Революционная часть рабочего класса Европы считает наше государство своим детищем, рабочий класс посылает свои делегации в нашу страну не из любопытства, а для того, чтобы посмотреть, как у нас что делается, ибо они, видимо, считают себя морально ответственными за все, что мы здесь строим». Поэтому все наши государственные органы отчитываются о своей работе перед зарубежными братьями по классу. «Но, оказывая рабочим делегациям максимум доверия, наша страна тем самым завоевывает максимум доверия со стороны рабочего класса Европы»[297]. Исходя из данного тезиса, главы рабочих делегаций письменно и устно выражали желание поговорить с вождями Российской революции, тем более что практика таких встреч давно уже стала канонической.
Инициатива снизу быстро нашла поддержку «верхов». Почином стала беседа председателя Красного Профинтерна Лозовского с французской рабочей делегацией, состоявшаяся 26 октября 1927 года[298]. Несколько дней спустя на совещании в Пресс-бюро Конгресса Гей намекнул собравшимся, что иностранным гостям будет предоставлена возможность провести беседы с руководителями наркоматов и партийных органов. Пока речь шла только о втором эшелоне – Микояне, Куйбышеве, Косиоре, Кубяке и Молотове[299].
Очевидно, идея пришлась по вкусу и первым лицам. Уже на следующий день Петровский направил в ЦК список из 16 фамилий, с которыми хотели бы поговорить будущие делегаты. Сталин в нем был назван первым, затем шли Рыков, Томский, Ворошилов, Калинин, члены Секретариата ЦК ВКП(б), руководители ключевых отраслей советской экономики[300]. Естественно, сторонников оппозиции в списке не было. Не было там и Бухарина, хотя здесь вряд ли имеет смысл искать политическую подоплеку. Отвечая за Коминтерн и фактически выступая в роли «крестного отца» Конгресса друзей, он был максимально загружен подготовкой к нему, в том числе готовя собственный доклад. 3 ноября данный вопрос рассматривался на заседании Политбюро, в ходе которого было решено, с кем «целесообразно» встретиться иностранным гостям[301]. Уже на следующий день состоялись встречи зарубежных рабочих с узнаваемыми фигурами – председателем Совнаркома Рыковым и наркомом здравоохранения Семашко.
Сталин также решил не откладывать свою встречу. Он знал, что 7 ноября оппозиционеры во главе с Троцким попытаются вывести своих сторонников на улицы столицы, и готовился ко всем возможным сценариям. Вопросы, подготовленные французской, швейцарской, немецкой и даже датской делегацией, были заранее переданы в его секретариат. Выступление перед тщательно отобранной группой делегатов (80 человек из десяти стран) в зале пленарных заседаний ЦК ВКП(б) началось в восемь часов утра и продолжалось с перерывом на чай около двух часов, затем последовал перевод и свободная дискуссия. Согласно издателям сталинских сочинений, встреча продолжалась около шести часов, что не сочетается с имеющейся стенограммой.
Естественно, Сталин не смог ответить на все вопросы, что вызвало перепалку между французской и немецкой делегациями[302]. Пообещав ответить на остальные вопросы письменно, он предложил выбрать последний, предложив рассказать о работе ГПУ и хитро спросив, может быть, делегаты находят иные вопросы более интересными. Их реакция была легко предсказуема. Обратим внимание на то, что оригинальная стенограмма расходится с опубликованным текстом не только в стилистических деталях[303]. Ряд сюжетов был радикально сокращен (в приложении к настоящей книге печатается полный ответ генсека на вопрос о роли ГПУ), в нескольких местах была смягчена тональность высказываний в отношении врагов диктатуры пролетариата, чему была посвящена основная часть речи. Вряд ли, как утверждает американский исследователь, она сделала аудиенцию у генсека «обязательным пунктом программы визита для наиболее именитых иностранных гостей»[304] – подобная традиция была заложена еще Лениным сразу после завершения Гражданской войны. Что касается Сталина, то генеральной репетицией данной встречи стала его беседа с американской рабочей делегацией, которая состоялась 9 сентября 1927 года[305].
Генсек остался верен своему стилю – он по нескольку раз повторял один и тот же тезис, чтобы потом спросить у аудитории, разве она не чувствует в его словах «железной логики». Содержательный акцент был сделан на правомерности борьбы коммунистов с социал-демократией в западных странах: «Совершая Октябрьскую революцию, пролетариат СССР свергал партии II Интернационала. Может быть, это и неприятно кое-кому из социал-демократов, но это несомненный факт, товарищи, против которого смешно было бы спорить»[306]. Победа большевиков оправдывала репрессии против меньшевиков и эсеров, продолжавшиеся и в 1927 году. После уступок, сделанных на встрече трех социалистических Интернационалов за пять лет до этого, Коминтерн и стоявшая за ним ВКП(б) не готовы были сделать ни одного шага навстречу потенциальным соратникам по борьбе за интересы международного рабочего класса[307]. В своих выступлениях на партийных съездах середины 1920‑х годов и Сталин с Бухариным, и противостоявшие им оппозиционеры проявляли в данном вопросе завидное единство.
Мысль о том, что западная социал-демократия хуже либеральных партий, поскольку ее нападки на СССР более острые и последовательные, тоже не была чем-то новым, равно как и утверждение, что советские граждане в полной мере пользуются свободой мнений – в стране запрещена только пресса, выражающая интересы буржуазии. Вряд ли приглашенные на встречу делегаты узнали что-то новое, но они могли лично убедиться в том, что доводы, казавшиеся им перестраховочными штампами советских газет, со всей серьезностью произносятся фактическим лидером государства. Достаточно привести его заявление о том, что внутрипартийная оппозиция «опирается главным образом на непролетарские слои населения, которые недовольны диктатурой пролетариата». С подобным тезисом действительно «смешно было бы спорить».
Доводя до абсурда стереотипы, господствующие на Западе («Коминтерн и ВКП(б) пошли дальше, решив, что настало время перейти большевикам к питанию человеческим мясом»), Сталин наслаждался полным контролем над аудиторией, которая была буквально загипнотизирована его тоном, не допускавшим возражений. Он мог говорить все что угодно о светлом будущем Советской страны, возлагая ответственность за задержку его прихода на пассивность рабочих Европы. Отвечая на вопрос о водочной монополии (в подтексте звучало: почему пролетарское государство спаивает своих граждан), генсек завершил свою мысль несложной шуткой: «Я думаю, что нам не пришлось бы, пожалуй, иметь дело ни с водкой, ни со многими другими неприятными вещами, если бы западноевропейские пролетарии взяли власть в свои руки и оказали нам необходимую помощь»[308]. Согласно оригинальной стенограмме, завершая встречу, Сталин не только повторил известный тезис о том, что долг руководства большевиков – отчитаться перед своими зарубежными братьями по классу. Дальнейшее исчезло из газетного отчета: «Если мы чего-нибудь требуем от вас – это не благодарности, а того, чтобы вы посильнее нажимали на своих капиталистов. Посильнее. Это единственное, что только требуется. Нажимайте посильнее – это будет для нас самой большой наградой»[309].
Отчет о встрече появился в центральной прессе только 13 ноября, вероятно, потому, что был подвергнут основательному редактированию. Даже сокращенная стенограмма речи, напечатанная в двух номерах «Правды», превосходила по своему объему все вместе взятые выступления делегатов Конгресса, опубликованные той же газетой. На фоне кратких сообщений о «бесчинствах» оппозиционеров в дни юбилейных торжеств этот материал должен был показать читателям главной партийной газеты, кто является подлинным хозяином Советской страны.
Мемуары участников встречи добавляют в ее стенограмму живые краски. Один из них, мексиканский художник Диего Ривера, вспоминал тридцать лет спустя: «Сталин не пользовался никакими ораторскими приемами. Он произносил каждое слово, как будто беседуя с друзьями в неформальной обстановке. Он говорил медленно, четко артикулируя каждое слово. Некоторые из слушателей немного понимали русский. А я рассматривал лица вокруг меня и видел неподдельное и сиюминутное желание пообщаться. Во время его речи ни на одном лице я не увидел скуки или усталости»[310].
Партийный лидер запомнился участникам встречи не бездушным бюрократом и чванливым секретарем, хотя бы и генеральным, а внимательным и даже остроумным собеседником. Его помощники, готовя выступление к публикации, явно перестраховались, сгладив все острые моменты. Диего Ривера вспоминал, что последним был задан вопрос о судьбе сторонников Троцкого после их исключения из партии. Сталин пустился в пространные рассуждения:
Оппозиция утверждает, что рабочие не поддерживают нас и разобщены. Полагаю, это не так. Вы все видели, как наши рабочие добровольно шли строем с оружием на изготовку и большим количеством боеприпасов. Если бы рабочие были против нас, то почему же они не стреляли в нас, проходя мимо, особенно, когда мы стояли все вместе, как это было недавно, когда мы приветствовали (демонстрантов. – А. В.), стоя на трибуне мавзолея Ленина? Мы были бы отличной мишенью в этом случае…
Тысячи шли перед трибуной, и достаточно было одного хорошо натренированного стрелка, чтобы уничтожить нас за считаные секунды. Так почему же они этого не сделали? Да просто потому, что мы выражаем их единую волю. Если оппозиция все же будет пытаться разрушить наше единство, чтобы выдать наши разрозненные отряды на заклание врагам, мы будем вынуждены обратиться к методам ГПУ[311].
Говоря это, по воспоминаниям Риверы, Сталин ударил кулаком по столу, как будто действительно нападал на оппозицию. Скрытый подтекст этих слов (нас бы давно убили, если было бы кому) не только отражал накал имевших место перепалок (которые лишь по привычке продолжали называть дискуссиями), но и бросал мрачную тень на растущие страхи вождя, которые вели к Большому террору.
9 ноября, уже после празднеств и накануне открытия Конгресса, состоялись встречи гостей с Бухариным и Молотовым. Первый выступал на немецком языке, и сохранился только краткий газетный отчет о его беседе, не содержавший никаких изюминок[312]. Стандартные ответы следовали на вопросы о свободе печати, сохранявшейся в СССР безработице и растущем бюрократизме, о подавлении восстания грузинских меньшевиков и последствиях того, что Великобритания теряет свое монопольное положение лидера западного мира. Согласно отчету, на встрече в Митрофаньевском зале бывшего здания Сената в Кремле (там проходил и Первый конгресс Коминтерна) присутствовало около 300 рабочих, она продолжалась около пяти часов.
Что касается Молотова, то ему достались французы и бельгийцы – подготовленный ими каталог вопросов был весьма жестким, полным ссылок на информацию, содержавшуюся в буржуазной и социал-демократической прессе, и даже (об этом пойдет речь в следующей главе) выдержек из выступлений Зиновьева и Троцкого. Второй по рангу секретарь ЦК ВКП(б) основательно подготовился (у него было больше времени, чем у Сталина и Рыкова) и, кроме того, уже имел представление о том, что обсуждалось с другими партийными лидерами. В ходе беседы он проявил завидную выдержку, не вступая в полемику с критическими заявлениями делегатов. Архивная стенограмма его ответов на вопросы делегаций (обошлось без вводного доклада) составляет более полусотни страниц и в силу своего солидного объема и нестандартного содержания не была опубликована в советских газетах[313].
Одним из первых был задан вопрос о колониальной политике Коминтерна, ответ на который Молотов увязал с решением национального вопроса в ходе Российской революции. Она «прошла через очень трудный этап развития и сохранила единство нашего государства», удержала в его орбите отдельные народы и национальности. Что касается колоний, то у местных трудящихся, в отличие от буржуазии, нет и не может быть интереса в сохранении зависимости от метрополий[314]. В этом и заключается перспектива перерастания Китайской национальной революции в революцию социальную – тезис, который отстаивала сталинская фракция в дискуссиях с Троцким и Радеком.
Вслед за Сталиным, который, по мнению ряда историков, во время своей встречи как минимум на словах «по-прежнему оставался приверженцем нэпа в деревне»[315], Молотов заявил, что наступление на частный сектор в городе и деревне будет вестись исключительно экономическими мерами, а не административным нажимом. Но тут же признал, что «право вывоза червонца у нас запрещено и считается уголовным преступлением». Вопросы становились все более агрессивными. Андре Коломер спросил: «Почему при социалистическом режиме вы допускаете такую большую разницу в жалованье между различными категориями рабочих?» Молотов предпочел не вдаваться в глубокий анализ, заявив, что «это наследие прошлого, это наследие нашей отсталости в экономическом отношении», в результате чего квалифицированные кадры получают зарплату в несколько раз больше, чем разнорабочие[316].
Социалисты Франции и Бельгии не могли обойти вопрос о преследовании в СССР своих единомышленников – членов партий меньшевиков и эсеров. На это последовал стандартный ответ: мы не амнистируем наших явных врагов, «которые готовы на любое действие против власти советов. Это те лица, которые легко делаются агентами международной буржуазии, и против них мы вынуждены бороться всеми мерами»[317]. В ту же категорию «врагов социализма» были занесены и журналисты европейских социал-демократических газет, не допущенные на празднование юбилея. Очевидно почувствовав, что интересующимся судьбой внутрипартийной оппозиции также будет дана отповедь, гости предпочли эту часть вопросов из заготовленного списка опустить.
В заключение Молотов сменил гнев на милость, подчеркнув, что рассматривает прибывших в Москву социалистов не как членов Второго интернационала: «…они тут как пролетарии, интересующиеся Советской Россией, они могут поехать и проверить любое место, проверить то, что описывается в иностранной буржуазной и социалистической прессе». Мы еще слабы, признал Молотов, «поэтому нам так важна ваша поддержка»[318]. Хотя эта фраза полностью вписывалась в доминирующий нарратив Конгресса, открывавшегося на следующий день, она звучала позитивно и даже примирительно.