Обширная программа поездок по СССР, в которых приняли участие почти все делегаты Конгресса, их достаточно свободные контакты с местным населением являлись лебединой песней той относительной открытости страны зарубежью, которая характеризовала поздний нэп. Ее показателем, который неизменно подчеркивали хозяева, было присутствие в программе едва ли не каждой из групп (а тем более «индивидуалов») посещения тюрем, политизоляторов, детских колоний и прочих мест, где находились люди, лишенные свободы больше других. В списке экскурсионных объектов были Сокольнический исправдом, Лефортовская и Бутырская тюрьмы, Ивановский монастырь, переоборудованный под содержание мелких правонарушителей, исправительный дом для несовершеннолетних и трудовая колония в Лианозове под Москвой[258]. Конечно, ни в здание ОГПУ на Лубянке, ни в находившуюся там «внутреннюю тюрьму» гостей не приглашали.

Подобная открытость удивляла не только самих экскурсантов, но и авторов научных работ, посвященных феномену «советского гостеприимства»[259]. «Восприятие западными интеллектуалами советских тюрем и их суждения о советской тюремной системе – это один из самых впечатляющих аспектов паломничества». Американский исследователь видит объяснение в том, что «восхищение системой тюрем было только частью более общего энтузиазма, возбуждавшегося всеми советскими институтами», занимавшимися формированием нового человека[260]. На языке той эпохи данный процесс назывался «перековкой».

Если попытаться реконструировать ход мыслей организаторов таких туров, то речь шла не только об успехах советской «перековки». Европейская пресса со времен Гражданской войны живописала ужасы «красного террора», образ звероподобного чекиста продолжал тиражироваться в карикатурах эмигрантской периодики. Двери тюрем, распахнутые для иностранных гостей, должны были продемонстрировать не только нормализацию дел в российской пенитенциарной системе, но и ее преимущество перед западными образцами. Не случайно наибольшие восторги посещения тюрем вызывали у правозащитников – заключенных отпускали домой, их переписка с родными не подвергалась цензуре, отмечались политические занятия и даже «товарищеские отношения» между сидельцами и их охранниками. «Арестанты не носят тюремной одежды, почти в каждой камере имеется радиоточка»[261].

Немецкая феминистка Елена Штеккер пришла в полный восторг, увидев, что заключенные получают свежие газеты и устраивают в тюремной церкви театральные представления[262]. Впрочем, некоторые из посетителей испытывали понятное смущение, не понимая, почему организаторы с таким пафосом показывают им «жизнь других»: «Нас водили по тюрьме как по выставке без учета того, что у заключенных может быть стыд»[263]. Случались и полные провалы. Группа интеллектуалов, путешествовавших по Закавказью, «вынесла отрицательное впечатление от посещения батумской тюрьмы. Несмотря на заверения местных властей, что в ней все готово к приему иностранных гостей, на деле оказалось, что камеры переполнены, заключенные спят на голых нарах, политические и уголовники содержатся вместе»[264].

О масштабах тюремных посещений свидетельствует статистика: ВОКС на 5 ноября заказал в Управлении исправительных домов Наркомвнудела экскурсию на 50 человек в сопровождении 5 переводчиков[265]. Даже в день открытия Конгресса друзей в Лефортовскую тюрьму отправились 15 делегатов и 3 переводчика. Уже 2 сентября 1927 года МОПР – коминтерновская структура, оказывавшая юридическую и материальную помощь брошенным в тюрьмы революционерам, – сообщила в агитпроп ИККИ о том, что готовит специальную программу для своей делегации: посещение тюрем и детских домов[266]. В служебной переписке особо отмечалось, что в состав делегации МОПР входит несколько человек, недавно освобожденных из «буржуазных тюрем», куда они попали после политических приговоров. Во время экскурсии в Сокольнический исправдом (печально известную Матросскую Тишину) им предстояло убедиться, насколько отличаются друг от друга тюрьмы на Западе и в Советском Союзе.

Гостям из‑за рубежа особенно запомнились встречи с «советскими политическими», прежде всего эсерами и меньшевиками. По злой иронии последние сами являлись социал-демократами, и получалось так, что беседовали они со своими иностранными однопартийцами. Российские социалисты, прошедшие через годы подпольной борьбы и эмиграции, разговаривали с посетителями на их родном языке, что обеспечивало более свободный обмен мнениями. Сопровождающие рассказывали одну и ту же легенду – в тюрьме сидят не политические противники большевиков, а участники Гражданской войны на стороне белых, шпионы и вредители. Хотя это перебрасывало мостик к практикам последующего десятилетия, сам факт «открытости тюрем» разительно отличался от эпохи Большого террора, когда наличие в стране политических заключенных и самого ГУЛАГа полностью отрицалось.

На Соловки, в местный лагерь особого назначения (СЛОН) с особо жесткими условиями заключения, делегатов Конгресса не возили, а в Москве, Батуми и Тбилиси им показывали образцово-показательные блоки с прошедшими жесткий инструктаж заключенными. В Матросской Тишине к приему гостей из Великобритании подготовились настолько тщательно, что английские рабочие, к своему изумлению, в одной из камер на столе обнаружили свою главную ежедневную газету «Дейли геральд»[267]. Можно не сомневаться в том, что среди заключенных нашлись люди, владеющие английским языком, которые и произнесли протокольные тексты.