Прибытие делегаций сопровождалось мощной пропагандистской кампанией, учитывавшей опыт приема иностранных гостей в предшествующие годы. Представители ВЦСПС с гордостью сообщали о сложившейся традиции: «Нет ничего удивительного в том, что с 1925 года посещение рабочими Советского Союза приняло характер настоящего паломничества… В буржуазных странах тратятся огромные средства на торжественные приемы всяких высокопоставленных особ. СССР – единственная страна, где оказывается товарищеское, братское и горячее гостеприимство представителям рабочих разных стран»[268].
Советская пресса не жалела газетных площадей для того, чтобы наполнить этот нарратив реальными фактами. Репортеры, получив редакторское задание или в погоне за легким гонораром, буквально охотились за каждым иностранцем, прибывшим на празднование Октября. Диего Ривера был удивлен подростковым возрастом своего визави, представившегося главным редактором «Комсомольской правды»[269]. Истрати также вспоминал шустрого юношу, который преследовал его с целью получить несколько строк для газеты, пробравшись даже в его гостиничный номер. «Молодые восторженные люди, еще вчера заводские рабочие, а ныне журналисты в поисках сенсации, которая может сделать их крупными репортерами, приходили и настойчиво требовали статью, которую, по их мнению, вы просто обязаны им дать». Просили всего пару строк, иногда даже просто поставить автограф. Их главный аргумент действовал безотказно: «Вы ведь из наших, мы знаем ваш революционный настрой, и вы должны чувствовать себя здесь как дома»[270].
Чтобы пресечь подобную назойливость, руководитель КВС ВЦСПС Яглом подготовил для главных редакторов центральных газет строгий циркуляр о запрете несанкционированных контактов с зарубежными гостями:
Успешное обслуживание такой массы иностранцев возможно только в том случае, если оно будет носить планомерный характер… Сотрудники газет брали иногда беседы от членов делегаций, не имея полномочия от делегации на дачу беседы. Было много случаев, что после беседы делегация отказывалась от тех сведений, которые были даны отдельными членами делегации. Точно так же были случаи, когда социал-демократические газеты заграницей использовали некоторые беседы делегации для травли делегации.
Допуск на интервью с иностранцами отныне получали лишь «ответственные сотрудники» редакций, причем только после разрешения КВС[271].
Перестраховка функционеров ВЦСПС была излишней – за десять лет советской власти журналисты научились предугадывать «генеральную линию партии», меньше всего думая об интересах самого читателя. Стереотипы и штампы переполняли газеты, и встречи с иностранными гостями не являлись исключением. Вопросы прибывших в Баку немецких гостей: «Правда ли, что многие рабочие месяцами не видят мяса?», «Правда ли, что в нашем Союзе социализированы женщины?»[272], скорее всего, были попросту выдуманы досужим репортером, ибо идеально вписывались в канон разоблачения буржуазной лжи советской реальностью.
Кампания в прессе, сопровождавшая юбилей Октября, оставила глубокие следы. Прибыв в Тбилиси год спустя, участник торжеств и Конгресса Армин Вегнер столкнулся с той же ситуацией – в гостиничный номер ворвался корреспондент местной газеты, получивший задание побеседовать с важным иностранцем. При этом Вегнер не знал русского, а его гость – европейских языков. Ситуацию спасли жесты и восклицания, и на следующее утро писатель поспешил к газетному киоску, чтобы посмотреть, как выглядит «интервью глухонемого». Там его постигло новое разочарование – материал на две колонки с его портретом был исполнен шрифтом, который выглядел как «танцы гремучих змей»[273].
Внимание репортеров, собственные имена и даже портреты в центральных газетах льстили делегатам грядущего Конгресса. Сказывалось и то, что всего за пару строк им выплачивались немалые гонорары[274]. Вряд ли многие из них читали по-русски и имели возможность сравнить опубликованное со своими словами. Скорее всего, различия были в деталях и стилистическом оформлении, сами факты назывались гостями. Так, экс-премьер-министра Албании поразило большое количество скромно одетой публики в московских театрах. «Рабочие, часами слушающие серьезную музыку в Большом театре – таких рабочих в других странах не найти»[275].
Не отставали от журналистов и сами «руководы», живописуя восторги паломников по прибытии на святую землю. Текстильщица Эллен из США заявила в присутствии всей делегации: «Когда я встретила первого красноармейца в Ленинграде, я не могла удержаться, чтобы не поцеловать его. Я целовала его не как мужчину, а как защитника СССР»[276]. В своих воспоминаниях о работе с иностранными рабочими Ваксов рассказал еще один анекдот: хозяева на одной из фабрик Тбилиси сообщили гостям, что во время пребывания здесь Перселя[277] в 1924 году подарили ему кинжал, «который тот публично обещал вонзить в жирное брюхо капитализма». На сей раз местные труженики потребовали, чтобы английские рабочие по возвращении его отобрали и вонзили «куда надо»[278].
Каждую делегацию, выезжавшую из Москвы, сопровождал целый сонм ответственных лиц и технических работников – от четверти до половины ее состава. Вместе с 12 австрийцами в поездку по Поволжью и Северному Кавказу отправился уполномоченный от Профинтерна Г. Б. Смолянский, комендант вагона, два переводчика и два кинооператора, а к 38 немецким рабочим, уезжавшим в Закавказье, были прикомандированы 9 человек (включая машинистку)[279]. В отчетах сопровождавших скрупулезно фиксировались любые мелочи, касавшиеся настроений и поведения гостей, особо отмечалось, что от их внимания не ускользали даже те реалии, которые хозяева хотели бы скрыть, – толпы беспризорников и воровство карманников, обшарпанные фасады городов и ужасающая бедность деревень, открывавшихся по обе стороны от железной дороги. Звучали даже самокритичные голоса: иностранцы, привыкшие к порядку и комфорту, сами виноваты в том, что их ротозейство заставляет советские власти выплачивать им компенсации[280].
И все же во впечатлениях от первых дней пребывания в СССР доминировали иные чувства – надежда на успех невиданного социального эксперимента и даже зависть к советским людям, которые стали его творцами и были уверены в лучшем будущем. Это настроение захватило и пессимистично настроенного Теодора Драйзера, который, тщательно подмечая негативные детали советской повседневности, не избежал ее явной идеализации. Дело было не только в идеологическом прессинге со стороны хозяев. Перед иностранцами открывалось внушающее уважение и даже подспудный страх первобытное пространство, величина которого превосходила все, что могла представить себе самая буйная фантазия. Несколько дней, проведенных в поезде по пути в Москву или из Москвы в Закавказье, становились впечатлением особого рода, встречаясь практически в каждом из воспоминаний делегатов Конгресса[281]. Географические масштабы страны демонстрировали ее уникальность, потенциальную мощь и «единство в многообразии», прежде всего в регионах, которые являлись «фронтирными» в западном и южном направлениях (Украина и Закавказье).
В целом можно говорить о всеобщем и искреннем интересе к «новому миру», возникавшем у подавляющего числа делегатов во время поездок по СССР. Вряд ли кто-то был готов сразу по возвращении строить свою и окружающую жизнь по образу и подобию увиденного в поездках по стране. Скорее это было сочувствующее ожидание того, чем завершится советский рывок в будущее. Многие делегаты из числа интеллектуалов в своих путевых заметках и позднейших воспоминаниях рассуждали по поводу «особой стати» России, которую невозможно перенести на их родину. И в то же время они добросовестно излагали те догматические истины, которые преподносились им во время политических мероприятий в России, включая «железные законы» общественного развития, которые рано или поздно приведут к унификации всех стран по пути, предсказанному Марксом и осуществленному на практике в России.
Ради того, чтобы совершить «езду в незнаемое», можно было вытерпеть рутину докладов и лекций, наполненных пафосом казенных фраз. Исключением являются воспоминания тех, кто не выдержал такого испытания. В них звучит приговор диктатуре большевиков: «В эти праздничные дни все было парадом. И если в первые дни он производил на меня впечатление, то к концу недели я был им сыт по горло. Завод за заводом, музей за музеем, больница за больницей, школа за школой, банкет за банкетом… Меня буквально убивали спешные визиты на объекты, невыносимые километровые речи, размахивание кадилом „Интернационала“»[282]. Но исключения, как известно, только подтверждают правила…
То, что большинство будущих участников до начала Конгресса не только увидели столицу Советской России, но и совершили поездки по ее регионам, в значительной мере укрепило их благожелательный настрой в его ходе. В провинции идеологическое давление и повседневный контроль были не столь мощными, как в Москве (и не потому, что у принимавших организаций не хватало рвения, просто они не были знакомы с технологиями политизированного гостеприимства, уже привычными в столице). Это порождало тяжелые раздумья о критическом соотношении центра и периферии, которое пронизывало жизнь в исторической и революционной России[283].