Случай с Истрати был скорее исключением, подтверждающим правило, – и дал в руки историков крайне субъективный, но весьма содержательный источник. Приглашающие организации тщательно отбирали кандидатуры, достойные принять участие в праздновании октябрьского юбилея. Среди критериев отбора на первом месте стояла «знаковость» той или иной фигуры, ее общественная и политическая активность, а также узнаваемость в общественной жизни как своей страны, так и в «мировом масштабе». Первыми из немцев в предложениях ВОКС были названы Альберт Эйнштейн и Генрих Манн. Применительно к США речь шла о Нильсе Боре и Эптоне Синклере. Что касается англичан, то назывались имена Герберта Уэллса, Джона Мейнарда Кейнса и Бернарда Шоу. В письме, адресованном Ллевелин Дэвис, председателю Общества культурных связей между народами Британского сообщества и СССР, указывалось, что в случае отказа этих лиц ей следует телеграфом сообщить в Москву об альтернативных кандидатурах[175].
Вторым по значимости критерием было отношение к Советской России, причем солидарность с идеологией большевизма в данном случае отходила на второй план. Поэтому в Германии среди первоначального списка кандидатов оказалось немало «правых», т. е. тех общественных и политических деятелей, которые на дух не переносили диктат Антанты, жили мечтой о реванше и видели Россию «естественным союзником», согласно заветам Бисмарка. Присутствовал в этом списке и профессор Отто Хётч, не отличавшийся симпатией ни к царскому самодержавию, ни к диктатуре большевиков, но рисовавший в своих книгах весьма объективные образы старой и новой России[176].
Важным фактором, определявшим выбор ВОКС, были произведения того или иного писателя или журналиста после предыдущих посещений Советской России, которые должны были находиться в диапазоне от осторожного позитива до безудержного восторга. Профессор Альфонс Гольдшмидт, секретарь Германской лиги прав человека, уже в 1920 году по итогам пребывания в СССР написал книгу «Организация советского хозяйства», увидев в экономике военного коммунизма радужные перспективы. Его соотечественник Артур Холичер, который запомнился многим участником Конгресса своей пышной фигурой, до того уже три раза побывал в Москве и Ленинграде, общался с Радеком, Зиновьевым и Крупской[177].
Ему было с чем сравнивать достижения Советской России – во время своей первой поездки на заре нэпа он был вынужден довольствоваться кашей «непонятного вида и содержания» и нередко «впадал в грех», покупая себе продукты на черном рынке[178]. Холичер писал в жанре путевых очерков и не скрывал своей убежденности в привлекательности пути, проложенного большевиками. Свою книгу о пребывании в европейских столицах, выдержанную в мрачных тонах, он завершил словами: «Идея „Москва“ будет жить, пока не станет общим достоянием человечества»[179]. Понятно, что таких друзей ждали в этом городе с распростертыми объятиями.
Еще одним, не совсем обычным критерием была установка на максимальное увеличение числа стран, представленных на будущем Конгрессе. Его подготовительные документы показывают, насколько тщательно велся подобный подсчет, хотя и отсутствуют данные о том, что организаторам была задана определенная верхняя планка. Для улучшения статистики в число делегатов записывали людей, переехавших из колоний в метрополию или просто давно покинувших свою родину и поселившихся в Европе. Так, молодой марокканец Ахмед Матар давно уже жил в Германии, участвовал в политических акциях КПГ и при содействии Межрабпома был приглашен в Москву. Но там выяснилось, что обратно в Европу его уже не пустят, и пригласившая его организация ходатайствовала о приеме Матара на учебу в Университет народов Востока[180]. В поезде, который вез участников будущего Конгресса из Берлина, немецкий писатель заметил «знакомые лица, которые я уже видел весной во время Антиколониального конгресса в Брюсселе»[181]. В число делегатов попали и иностранцы, постоянно жившие в СССР. Чтобы повысить количество представленных стран, предлагались весьма нестандартные решения. Представительство Танну-Тувинской республики, состоявшее из трех человек и находившееся в Москве, в полном составе было оформлено как делегация этого государственного образования[182].
Инстанцией, дававшей последнее добро на приглашение того или иного общественного и политического деятеля, являлась политическая полиция – ОГПУ, курировавшая в то время и советскую контрразведку[183]. Разоблачение «агентов мировой буржуазии» в любых обличьях являлось одним из идеологических стержней диктатуры большевиков. В переписке со своими ближайшими сотрудниками, и прежде всего с ответственным секретарем и членом правления ВОКС И. Г. Коринцом[184], О. Д. Каменева избегала этой аббревиатуры, предпочитая говорить о компетентных органах, соответствующих инстанциях и т. д. Хотя Л. Б. Каменев к 1927 году давно уже впал в немилость, будучи видным деятелем «объединенной оппозиции», его жена все еще имела возможность запросить мнение знакомых ей лидеров ВКП(б) в неформальном общении.
Отложившаяся по отдельным странам переписка, детально представленная в фонде ВОКС, дает нам наглядное представление о том, какое значение придавали организаторы Конгресса поиску лиц, обладавших международной известностью и в то же время демонстрировавших симпатии к СССР. В данном случае исчез классовый подход – как светила науки, так и литературных гениев никак нельзя было отнести к пролетариям. Вероятно, с этим связано отсутствие директивных документов, которые позволили бы реконструировать общий алгоритм поиска «настоящих друзей». Остается путь от частного к общему, и мы в первую очередь обратимся к германскому кейсу, достаточно обширному и в то же время типичному.
Имея в Берлине уполномоченного своей организации, председатель ВОКС тем не менее обратился за советом по поводу подходящих кандидатур напрямую к советскому полпреду Н. Н. Крестинскому, однако тот не посчитал нужным брать на себя ответственность за подбор делегатов будущего Конгресса. В результате переписка по данному вопросу спустилась на нижний этаж дипломатической номенклатуры – ее вели секретари полпредства И. Л. Лоренц и И. С. Якубович, по линии ВОКС – Коринец и Райвид. Следует отметить, что первые трое служили в миссии Иоффе – первого дипломатического представителя Советской России в Германии в 1918 году, поэтому служебная коммуникация между ними действовала безотказно[185].
В списке, который 22 августа подготовил Райвид и который был одобрен Крестинским, фигурировало около 50 человек. В нем отсутствовали дружественно настроенные к России политики (среди таковых значился бывший рейхсканцлер Г. Лютер, депутат рейхстага профессор О. Хётч, адвокат СДПГ К. Розенфельд) и в то же время перечислены деятели искусства с партбилетом КПГ, которых следовало обязательно пригласить[186]. Список открывал Альберт Эйнштейн, вслед за ним были названы еще около 30 профессоров, в основном гуманитарной направленности, а также активисты Германского общества друзей новой России[187]. Вскоре пришел ответ из Москвы со встречным списком, в котором все же оказались два «политика» (Хётч и Розенфельд), специалист по изучению России (Шмидт-Отт), два журналиста и Альберт Эйнштейн. Попытка Райвида внести в радикально сокращенный список свои коррективы ни к чему не привела. Впрочем, и Эйнштейн, и Хётч, которых он решительно отводил, не поехали в Москву по иным причинам.
Но вскоре отвергнутые им кандидатуры стали вновь всплывать в переписке, поскольку за приглашениями «первых лиц» постоянно следовали отказы[188]. Так, 17 сентября Москва согласилась с отводом Хётча, поскольку «мы сегодня получили категорическое указание со стороны компетентного учреждения не приглашать его ни в коем случае»[189]. Тот факт, что отбор «друзей» был поручен не общественнику из немцев, а советскому чиновнику средней руки, да еще и с непомерными амбициями, привел к весьма скромному, если не сказать плачевному результату. Райвиду удалось отстранить Мюнценберга от приглашения «индивидуалов» из Германии, хотя большинство из них сотрудничали именно с последним. Конкуренция двух функционеров к осени 1927 года достигла своей высшей точки, о чем свидетельствует нескончаемый поток жалоб уполномоченного ВОКС в Москву.
К 1 октября предварительный список приглашаемых был согласован в переписке между Москвой и Берлином, хотя никто из отобранной семерки еще не знал о том, что вошел в число счастливчиков. ВОКС направил пригласительные билеты с важной ремаркой: «Ввиду того, что только эти именно лица согласованы с подлежащими учреждениями, просим Вас проследить за тем, чтобы билеты были выписаны правильно и переданы адресатам»[190]. Райвид немедленно связался с каждым из семерых, но это породило новые проблемы. Забегая вперед, скажем, что четверо из семерки по тем или иным причинам так и не прибыли на октябрьские торжества. Начался поиск достойных замен, причем в условиях жесткого цейтнота. Уже 8 октября приглашения были высланы поэту Э. Толлеру, который когда-то был одним из лидеров Советской республики в Баварии, и А. Т. Вегнеру – писателю и журналисту, много писавшему для левой прессы. Последний даже выразил готовность оплатить свою поездку самостоятельно, так как после Москвы собирался поехать в Ереван (по ее итогам он написал самый известный травелог о России 1927 года на немецком языке).
В документах зафиксировано несколько случаев, когда немецкие интеллектуалы самостоятельно обращались за приглашением, перечисляя свои заслуги и достижения. Вилли Самаритер из Берлина прочитал в газете КПГ «Роте фане» о предстоящем выезде делегаций и написал марш, озаглавленный «Десять лет стройки». После просмотра партитуры специалистами самодеятельному композитору отказали в признании[191]. Есть всего один пример отказа человеку, получившему рекомендацию от хорошо известного в Москве общественного деятеля Веймарской Германии. Речь идет о будущем нобелевском лауреате Карле фон Осецком, который позже станет одной из первых жертв нацистского режима. В своем письме, адресованном Каменевой, он написал, что хотел бы направить в Москву свою коллегу[192], справедливо заметив, что руководимый им журнал «Вельтбюне» «является ведущим еженедельником левой направленности в Германии»[193].
Отказ ВОКС со ссылкой на то, что письмо из Берлина пришло слишком поздно, был скорее отговоркой – переговоры с желательными для советских властей интеллектуалами велись до последних дней октября. Скорее здесь можно предположить политический подтекст – «Вельтбюне» печатал на своих страницах памфлеты самых ярких пацифистов Германии, и его антивоенная риторика могла оказаться неуместной на Конгрессе. Так известный публицист и правозащитник, погибший накануне Второй мировой войны в нацистском концлагере, стал единственным из знаковых общественных деятелей, кто лично попросил о приглашении на октябрьские торжества для представителя своего журнала, но так и не получил его.
Германский кейс в полной мере отражал общую тенденцию в отборе «индивидуалов» для участия в Конгрессе. В ответ на первую волну приглашений, которая пришлась на начало осени, последовала сопоставимая с ней волна отказов. Известные писатели и ученые ссылались на то, что график их зарубежных поездок давно составлен (некоторые из них находились вне своих стран, и письма до них добрались с большим опозданием) и отказ от него будет связан с серьезными финансовыми потерями. Профессора сообщали, что не могут покинуть кафедру в разгар семестра. Сказывалось и то, что в приглашении шла речь о «нескольких неделях» – таким запасом времени востребованные люди, привыкшие к строгому распорядку жизни, не располагали. Находившийся в первой семерке директор Института социальных исследований во Франкфурте-на-Майне К. Гринберг после долгих переговоров отказался, сославшись на проблемы со здоровьем[194]. Были и другие мотивировки, но среди них не было политических аргументов – проверенные заранее кандидаты если и не являлись надежными друзьями, то уж точно не относили себя к числу врагов СССР.
Одной из наиболее удачных замен «последнего часа» стало приглашение на октябрьские торжества Драйзера. Первоначально в списке лиц, приглашаемых из США, на первом месте находился другой не менее известный писатель – Э. Синклер[195]. Дипломатический агент в США Б. Е. Сквирский, одновременно выполнявший функции уполномоченного ВОКС, не спешил с ответом, о чем свидетельствует вал телеграмм, направлявшихся на его адрес в Вашингтон. С начала октября завязалась активная телеграфная переписка, из которой следовало, что из шести приглашаемых Франк Гольдер уже находился в Москве, остальные либо все еще были в отпуске, либо ответили отказом.
В условиях крайнего дефицита времени к поиску подходящих кандидатур в США подключились другие лица, выполнявшие роль неофициальных представителей советских и коминтерновских организаций. На Драйзера вышел агент Межрабпома Г. Биденкап, встреча состоялась 11 октября, и последний сразу же взял быка за рога. На вопрос писателя, что он должен сделать для того, чтобы отправиться в Москву, последовал лаконичный ответ: «Ничего, что может стоить вам денег»[196]. Драйзеру не могло не польстить, что, в отличие от остальных гостей, расходы которых покрывались лишь от советской границы, ему обещали оплатить все, включая путь в Европу. Особый вес гостя подтверждался тем, что приглашение ему было подписано Каменевой и заместителем наркома иностранных дел М. М. Литвиновым.
Оговорив себе полную свободу действий в России («Меня не интересуют ни празднования, ни съезды»), Драйзер уже 19 октября поднялся на пароход «Мавритания», где его соседом и собеседником оказался мексиканский художник Диего Ривера. В Берлине (где он заболел тяжелым бронхитом и даже собирался вернуться домой) писателю дали дельный совет: в России следует «наслаждаться различиями, а не удобствами». Этот совет впоследствии полностью подтвердился. Первым из архивных документов в фонде ВОКС, касающихся приезда Драйзера, является телеграмма о том, что он 4 ноября прибывает в Москву[197]. В этот день на Виленском вокзале гремел «Интернационал» и собралась толпа демонстрантов – но не в честь писателя (который, несомненно, был бы польщен таким приемом): просто тем же поездом прибыла делегация французских рабочих. Продолжая вести подробный дневник своего путешествия, Драйзер записал свои первые впечатления от Москвы: «Интернациональная азиатская жизнь с некоторой примесью европейской. Всюду нелепость, обветшание и ветхость…»[198]
В отличие от рабочих групп, для которых связующим звеном с советской действительностью служили русские «руководы», писателя сразу окружили американцы – корреспонденты газет и прибывшие ранее делегаты, заселившиеся в тот же «Гранд-отель». Вслед за ними появились представители ВОКС и Межрабпома. В короткой схватке победил Биденкап, который тремя неделями ранее и соблазнил Драйзера на столь масштабную поездку. Экскурсионная программа, начатая под его руководством, привела обоих в Бутырскую тюрьму. Можно не сомневаться, что гостям были представлены заключенные, ставшие символами «советской перековки», среди них были агент царской охранки и священник-убийца. Их воспевания тюремной жизни оставили Драйзера равнодушными, а вот целая буханка белого хлеба, которую давали каждому заключенному в честь годовщины Октября, попахивала для него потемкинскими деревнями[199].