Отдавая себе отчет в том, насколько затратным (и не только в финансовом плане) будет предстоящее мероприятие, советские власти пытались уже на дальних рубежах отсеивать тех, кто приедет в СССР с критическим настроем. Важную роль здесь играла не столько традиция приема рабочих делегаций, которые были легкоуправляемыми, сколько опыт работы с иностранными гостями, настроения которых невозможно было угадать заранее. Справедливо утверждение, что «без некоторой доли благосклонности в установках гостей эти организованные туры могли бы в перспективе оказаться бесплодными или привести к противоположным выводам»[157]. Для того чтобы сделать правильный выбор, впервые имея дело с тем или иным человеком, решающую роль играли рекомендации тех, кто знал его лично. Правильным шагом в этом направлении был предварительный сбор списков «друзей» от советских организаций, так или иначе вовлеченных в международную деятельность. Их было достаточно много – от проводников коминтерновского влияния до профсоюзных организаций, от творческих союзов до клубов по интересам (эсперантисты, спортсмены, радиолюбители и т. д.).
Особое место в этом спектре занимали Общества друзей новой России, существовавшие в ряде европейских стран. В их руководстве доминировали известные лица из либеральной интеллигенции, многие из них сами прибыли в Москву на юбилей Октября. К их рекомендациям прислушивались, более того, в условиях осеннего цейтнота приглашающая сторона (как правило, это был ВОКС) давала карт-бланш своим зарубежным партнерам на отбор достойных кандидатур, а также организацию их поездки в Россию. Обычно эту роль исполняли функционеры или активисты обществ друзей Советской России, МОПР и Межрабпома, иных организаций, связанных с СССР. В Швейцарии отбор кандидатов был возложен на российского представителя в организации Красного Креста С. И. Багоцкого[158]. В ряде стран, с которыми не было практически никаких отношений, поиском кандидатов занимались частные лица – побывавшие в Москве ученые и даже местные предприниматели.
В ключевых государствах Запада при советских полпредствах работали уполномоченные ВОКС, которые брали на себя эти функции, причем иногда конкурируя и даже конфликтуя с местными активистами. Это радикально облегчало поиск кандидатов и обеспечение их проездными документами, особенно в тех случаях, когда Советская страна принимала на себя все расходы от страны пребывания. Когда в той или иной стране не было ни дипломатов, ни уполномоченных, приглашения передавали через третьи руки – в ВОКС боялись отправлять их обычной почтой, «так как текст приглашения содержит щекотливые денежные темы, которые могли бы навести смущение на буржуазную цензуру и бросить тень на репутацию лиц, приглашаемых нами сюда»[159].
Что касается коллективных рекомендаций (а по ним приехало подавляющее большинство будущих участников Конгресса), то здесь решающую роль играли местные коммунистические партии. Чем значительнее было влияние компартии в той или иной стране, тем более организованным и контролируемым был отбор. Под патронажем их функционеров организовывались собрания, на которые приходили и рабочие – социал-демократы, игнорировавшие запрет со стороны своих партий на любые контакты с коммунистами[160]. Советская пресса заостряла внимание на подобных случаях, трактуя их как проявления «единого рабочего фронта снизу» и живописуя преследования властями тех, кто решился отправиться в СССР.
Нетрудно предположить, что собравшиеся в итоге голосовали за список, согласованный заранее. Но даже в этом случае не обходилось без драматических коллизий. Секретариат ЦК КПГ выражал свое возмущение тем, что огромная работа партии по отбору кандидатов для голосования, которая велась в согласии с представителем ВЦСПС Я. К. Ягломом, была попросту перечеркнута агитпропом ИККИ, который отправил в Берлин совершенно другой список. «Мы получили от вас три списка, и каждый противоречит друг другу. Сколько еще будет директив, противоречащих друг другу? Так вести работу абсолютно невозможно»[161].
Впоследствии бюрократический хаос только усилился, и ЦК германской компартии ультимативно потребовал от Комиссии сдержать свое слово и принять делегацию из 17 ветеранов войны. Эта цифра была согласована в ходе переговоров между Москвой и Берлином с большим трудом, так как всего на собраниях было выдвинуто 60 кандидатур, и лишь отобранные руководством КПГ счастливчики получили официальное приглашение на октябрьские торжества. В последние дни перед своим отъездом (он был назначен на 25 октября) ветераны выступали на собраниях, организованных местными отделениями КПГ, давали обещания рассказать по возвращении о реальном положении дел в новой России. Однако в самый последний момент квота без объяснения причин была урезана Москвой почти втрое. «В партии будет настоящий скандал, если мы теперь отправим только шестерых. ЦК вчера единогласно решил настоятельно просить вас принять всех 17 товарищей. Если бы они были просто отобраны нами, мы могли бы им отказать, но после того, как они приняли участие в (агитационной. – А. В.) кампании, пойти на это совершенно невозможно»[162].
В отличие от германской английская компартия не имела серьезного влияния в рабочем классе своей страны, и отбор кандидатов на поездку в Москву проводился на профсоюзных собраниях. Открытая процедура отбора накладывалась на традицию ознакомительных поездок в Россию, заложенную лейбористами еще в начале 1920‑х годов[163], сказывалась и общая атмосфера толерантности по отношению к иному мнению, которая отличала рабочее движение Великобритании. Поэтому в делегацию попали функционеры тред-юнионов и Лейбористской партии, стоявшие на леворадикальных позициях. Накануне Конгресса «Огонек» посвятил целую страницу описанию того, как один из участников рабочей делегации лишился работы и решил вернуться в СССР, воспользовавшись благотворительностью виконтессы Нэнси Астор, члена парламента от партии консерваторов, которая оплатила ему билет до Ленинграда. Там он обрел свою новую родину, став ударником на Путиловском заводе[164]. Несмотря на пропагандистскую обработку, подобные истории в 1920‑е годы не были чем-то уникальным, и их число резко увеличилось с началом мирового экономического кризиса.
Советские дипломаты за рубежом оказывали всяческое содействие «идейно близким» гостям, направлявшимся в СССР. Речь шла прежде всего о рекомендациях для поездки в Москву лично знакомых полпредам людей, такие письма поступили от глав советских дипломатических миссий во Франции, Мексике, скандинавских странах. Оказывались важные технические и визовые услуги. Например, полпредство в Берлине выдало въездные визы совершенно незнакомым людям, прибывшим из Латинской Америки. Там же «членам делегации ветеранов германской компартии» было выписано удостоверение, освобождавшее их от досмотра багажа и обложения его таможенными пошлинами[165]. В Берлин за визами приходилось обращаться и бельгийцам, поскольку их страна не имела дипломатических отношений с СССР[166]. Через Берлин вел телеграфную переписку с Москвой профессор Шах из Бомбея – он был крайне важен как представитель колониальной страны, и после его вежливого отказа ВОКС срочно занялся подысканием замены[167]. Там, где не было уполномоченных ВОКС, как, например, в Бурятии, приглашения для участия в Конгрессе направлялись агенту НКИД, в данном случае в Верхнеудинск. Его коллеги в Баку и Владивостоке контролировали приезд в Россию персидской и японской делегаций.
Многие деятели национально-освободительного движения, известные только у себя на родине, равно как и некоторые западные интеллектуалы, были напрямую рекомендованы советскими дипломатами в соответствующих странах. В данном случае речь шла не о партийной принадлежности, а о возможности того или иного деятеля выступить в качестве агента «мягкой силы», хотя сам этот термин был введен в научный оборот гораздо позже. Здесь тесно переплетались личные симпатии и идейная близость, иногда дело доходило до прямой опеки над тем или иным деятелем науки или культуры.
В прессе и официальной переписке речь неизменно шла о приглашении «трудовой интеллигенции», хотя ни первая, ни вторая часть этого понятия никак не раскрывались. Хотя об «интеллигенции» как феномене русской культуры XIX века на Западе слышали, на себя данный термин не распространяли. Его использование было признаком коминтерновской пропаганды, которая не скрывала своих предубеждений по отношению к людям умственного труда даже после того, как было принято принципиальное решение о приглашении на Конгресс выдающихся деятелей науки и искусства. Оно рассматривалось как временная уступка пролетарскому интернационализму, связанная с их влиянием на общественное мнение западных стран. Интеллектуалы противопоставлялись «массам», которые в случае агрессии гарантированно встанут на защиту Советского Союза.
Даже твердолобые идеологи признавали, что в условиях военной угрозы все средства хороши: «В этой связи приобретают значение и делегации интеллигентов, от переоценки которых нас оберегают не только наш классовый материалистический подход, но и опыт классовой борьбы и революций. Основной причиной сочувственного отношения интеллигенции к СССР является если не осознание, то интуитивное понимание того, что кризис капитализма и буржуазного строя влечет за собой кризис и разложение науки и культуры»[168]. В этих словах нашло свое отражение типичное для коммунистов недоверие к потенциальным союзникам, которое выразилось и в перестраховочном подходе к отбору индивидуальных друзей. Советская пресса, напротив, выдвигала на первый план позитивные моменты ожидаемой встречи друзей: «Знаменательно, что в праздновании юбилея будут участвовать и те слои буржуазной интеллигенции, которые в нынешнюю эпоху буржуазного вырождения и одичания считают себя носителями идей равенства и справедливости»[169].
Несмотря на все усилия советских представителей за рубежом и местных активистов, ставка на приезд в Москву известных личностей из интеллектуальной элиты западного мира не сработала в полной мере – к десятой годовщине своего существования Советская Россия потеряла блеск новизны, эпоха нэпа воспринималась за рубежом как медленный откат к привычным на Западе устоям хозяйственной и политической жизни. Естественно, это сказывалось и на «качестве приглашаемого материала», как отмечалось в переписке ВОКС. В условиях осенней спешки, когда действовало правило «ну хоть кого», на первое место выдвинулись личные знакомства и рекомендации, но даже они не давали полной гарантии лояльности приглашаемых лиц.
Так, Панаит Истрати, румынский писатель греческого происхождения, писавший на французском языке, прибыл в СССР вместе с советским полпредом Х. Г. Раковским, высланным из Франции после дипломатического скандала[170]. Уже в Москве тот познакомил Истрати со своими соратниками из «объединенной оппозиции», и тот встал на их платформу. Во время Конгресса Истрати ничем особенным не выделялся, давал интервью, выдержанные в духе стандартных восторгов. Более того, после его завершения он еще больше года путешествовал по России, тратя щедрые гонорары, полученные за публикацию своих произведений (рубли запрещалось вывозить из страны, а на доллары их меняли только по особому разрешению властей). Вернувшись во Францию, он написал книгу-разоблачение и влился в ряды людей, которых на коминтерновском новоязе называли «ренегатами»[171]. Досталось в ней и «попутчикам» из числа западных интеллигентов, прибывшим на Конгресс, – Истрати назвал их корыстными и малодушными людьми, падкими на почести и привилегии: «Должность президента одной из зарубежных секций „Друзей СССР“ не обогатит человека, не накормит его, но она всегда обеспечит вам при случае большое бесплатное путешествие или какие-никакие авторские права»[172].
На самом деле в мотивации этих людей, как правило достаточно обеспеченных, доминировали иные мотивы. На первом месте находилась «езда в незнаемое», желание получить новые впечатления, которые дадут толчок научному поиску или художественному творчеству. Они искали в «дивном новом мире» не отдохновения, а вдохновения. «Избирательное восприятие в комбинации с психологической проекцией позволяло почти полностью отрицать то, чем была объективная реальность»[173]. Эти слова Холландера про «последних могикан буржуазного гуманизма», пусть и навеянные логикой холодной войны, бесспорно содержат в себе здравый смысл. Критически настроенные к ценностям западного общества, эти люди обращали свои взгляды на восток, примеряя на себя те «розовые очки», которые являлись фирменным аксессуаром интеллектуальных попутчиков советского эксперимента.
Конечно, нельзя списывать со счетов и корыстные, точнее, материальные мотивы некоторых из интеллектуалов, приехавших в Москву. Эпоха, когда огромным спросом читателей пользовались описания путешествий в иные миры, в экзотические страны, постепенно заканчивалась – но она еще не закончилась. Советский Союз был одним из таких миров, который с каждым годом все более отдалялся от западноевропейских канонов. Это подогревало читательский спрос, и книги побывавших там стали особым жанром научно-популярной литературы[174]. «Русский дневник» из уникального названия книги стал удачной торговой маркой. Для того чтобы удивить читателя чем-то новым, мало было запастись туристским ваучером и сесть в поезд. Нужно было показать себя человеком, симпатизирующим власти большевиков, найти влиятельных покровителей в советских ведомствах или как минимум среди работавших в России западных дипломатов. Хотя поток «литературных флибустьеров» постепенно иссякал, первый юбилей Российской революции вновь обещал пусть временное, но оживление позитивного интереса к ее истокам и итогам.