Название «комитет» не прижилось, хотя именно в таком качестве он провел свое единственное заседание 26 октября 1927 года[140]. Заседание проходило во Дворце труда, где находился ВЦСПС. Перетасовка первых лиц, занимавшихся делегациями и подготовкой Конгресса, свидетельствовала о том, что мероприятие удалось «сдвинуть» на баланс ВЦСПС. Информация о его созыве появилась в ежедневной прессе на следующий день, газеты написали о том, что инициатива английских рабочих нашла отклик у советских профсоюзов. Позже детали подготовки Конгресса читателям раскрыл все тот же Мельничанский[141] в интервью газете «Известия». На заседании вновь было решено пополнить состав комитета В. М. Молотовым (и вновь это было проигнорировано последним). Перекладывание ответственности с одного ведомства на другое явно не шло на пользу практической работе (значительная часть иностранных делегаций уже находилась в Советском Союзе). Однако «операция „Конспирация“», выдержанная в лучших традициях дореволюционного большевизма, удалась – мировое общественное мнение приняло к сведению, что советские власти не смогли отказать зарубежным пролетариям в таком юбилейном подарке.

Комиссия Петровского не растворилась бесследно, сохранив за собой право определения содержательных моментов будущего Конгресса. На ее десятом заседании 28 октября речь шла о формировании его руководящих органов, для чего следовало создать уже второй по счету «объединенный комитет», на сей раз состоящий из иностранных делегатов. Впервые прозвучали фамилии Рыкова и Томского, которым было поручено составление резолюции о военной угрозе, на согласование в Политбюро было отправлено предложение, чтобы докладчиком по этому вопросу выступил Анри Барбюс[142].

С начала ноября организационная работа сосредоточилась в Пресс-бюро объединенного комитета, который стал аналогом Политбюро партии большевиков – органом, оперативно решавшим ключевые вопросы подготовки к Конгрессу. Его возглавил руководитель орготдела ВЦСПС К. В. Гей, который принялся наверстывать упущенное время, контактируя напрямую с агитпропом Коминтерна и Секретариатом ЦК ВКП(б). Бюро собиралось ежедневно и первым делом наладило издание бюллетеня для прибывших делегаций на трех языках. Важной инициативой, облегчившей коммуникацию между делегатами, стало создание клуба, для которого на время было реквизировано популярное у москвичей «Мраморное кино», находившееся в здании гостиницы «Большая московская» на Моховой улице в двух шагах от Кремля.

1 ноября именно Гей провел широкое рабочее совещание с сотрудниками разных советских организаций, напрямую вовлеченных в обслуживание иностранных гостей (к этому моменту в СССР прибыло уже около 700 делегатов будущего Конгресса). Прежде всего он обратил особое внимание на их «пестрый состав»: даже социально однородные «рабочие делегации, помимо коммунистов, включают в свой состав целый ряд переходных элементов от беспартийных до реформистов, которые исключены из партии и которые симпатизируют нам». Прикрепленные к каждой из групп должны были вести себя так, как ведут себя разведчики за линией фронта: им следовало «хорошо изучить состав (каждой. – А. В.) делегации, ежедневно информировать нас о всех настроениях и желаниях, которые имеются у делегации, чтобы держать нас в курсе» всех деталей и интересующих их вопросов[143].

Даже «своим» Гей представил официальную версию – ВЦСПС откликнулся на предложения иностранных делегаций и согласился провести в дни октябрьских празднеств международный форум, чтобы обсудить «меры защиты Советского Союза от опасностей войны». Его итогом должны стать две резолюции – о достижениях СССР и военной угрозе, которые будут иметь характер воззвания к трудящимся всех стран. Подготовленные заранее, они обязаны учитывать настроения гостей, которые должны иметь возможность «вносить приемлемые для нас поправки более или менее свободно». Кандидатуры иностранных представителей, которым дадут ознакомиться с проектами 4–5 ноября, в лучших традициях диктатуры большевиков должны быть заранее согласованы с коммунистической фракцией каждой из делегаций, но провести данное мероприятие следует так, чтобы «не учинять коммунистическую монополию во время этих выборов»[144].

Собравшихся больше всего волновал вопрос, будет ли по итогам конгресса создан особый комитет, который станет постоянно действующей организацией. Гей уклонился от ответа – об этом «мы сможем информировать товарищей только впоследствии, а пока что тянуть делегации к созданию такого комитета не следует»[145]. Были озвучены имена руководящих сотрудников Коминтерна, которые будут курировать делегации тех или иных регионов: Англии и США, германских и романских стран, Скандинавии, восточных стран и колоний[146].

В ходе дискуссии звучали и критические голоса – так, в издаваемых ежедневно бюллетенях для иностранцев подробно описываются задачи будущего Конгресса, в то время как советские люди практически ничего о нем не знают[147]. Каждая из участвующих в обсуждении организаций рассчитывала провести ввиду приезда иностранных партнеров собственную конференцию, что вызвало резкую отповедь В. Б. Ваксова: «Я хотел бы, чтобы наше совещание решило, чтобы не было никаких конгрессов, ни эсперантистов, ни вегетарианцев, потому что если мы начнем отвлекать большинство делегатов от их основной цели и будем их таскать по тысяче конференций, то из этого ничего не выйдет. …Поэтому я предлагаю сразу же это прекратить. Есть только один конгресс – конгресс по борьбе с войной»[148]. Курелла жестко запретил любые конференции до главного Конгресса, оставив мероприятия после его окончания на усмотрение самих организаторов, но только при согласовании с вышестоящими инстанциями. Что касается замечания о дефиците информации в советской прессе, то «дана директива освещать этот вопрос очень немного, а когда мы будем иметь инициативу с низов делегаций, тогда мы с этим вопросом выйдем и в советской печати. Пока же советская печать по этому вопросу ничего или очень мало знает».

Взяв слово, вернувшийся из небытия в работу по подготовке Конгресса Мануильский назвал первым условием успеха тех, кто будет работать с делегатами, свободное владение иностранным языком, вторым – «они должны иметь элементарные познания в тех вопросах, которые сейчас чрезвычайно остро стоят в нашей политической жизни». Его поддержал представитель Центросоюза Э. И. Варьяш: «…мне пришлось много раз принимать разные делегации, и я видел, что переводчики, которые не знакомы с языком, говорят совершенно иное, нежели то, что говорят делегации». Забегая вперед, скажем, что в ходе Конгресса это утверждение многократно подтвердилось.

Что касается второго вопроса, то здесь необходимо не иметь готовые подсказки, а проявлять максимальную гибкость: «Не так важно создать общий справочник, как важно несколько жгучих вопросов разработать так, чтобы это было приемлемо для реформистских делегатов». Наряду с внутрипартийным кризисом к их числу был отнесен и вопрос о безработице, сохранявший на тот момент свою остроту и в СССР. В духе времени решили создать «бюро справок» для возможно быстрой реакции на интересующихся иностранцев – оно должно было заранее подготовиться к каверзным вопросам и собрать все необходимые материалы от соответствующих наркоматов. Его предложили разместить в том же «Мраморном кино» – «это будет вроде центрального штаба, который будет заседать по вечерам».

Гей завершил совещание так, как будто он всю жизнь проработал психоаналитиком: «Главное внимание работающих в делегациях должно быть обращено на то, чтобы инициатива иностранных товарищей имела бы полную возможность проявиться в этой работе, и чтобы те выводы, к которым нам необходимо их подтолкнуть, возникали у них самих, и чтобы все это создавалось путем осторожной и тактической работы с делегациями»[149]. Это была оговорка по Фрейду, будем надеяться, что речь шла все же о «такте», а не от «тактике». Но старые большевики, все еще не остывшие от битв военной эпохи, не могли смириться с ее бесспорным завершением.

Последний аккорд в содержательной подготовке Конгресса поставило Политбюро ЦК ВКП(б) 3 ноября 1927 года. Заседание не стенографировалось, но можно не сомневаться в том, что обсуждение окончательного сценария вызвало оживленную дискуссию. Собравшимся был разослан проект единственной резолюции и дано поручение через день представить свои замечания в комиссию по его окончательному редактированию[150]. Проект был подготовлен в аппарате ЦК и выдержан в духе «ни шага в сторону от генеральной линии». В силу того, что последняя в 1927 году еще не получила зримых очертаний, документ носил перестраховочный характер и вполне мог быть опубликован как передовица «Правды». Очевидно, перед его создателями не стоял вопрос о том, какую реакцию вызовет он у иностранной публики, собравшейся на Конгрессе.

В проекте резолюции указывалось, что спустя всего девять лет после окончания «первой империалистической войны» человечество вновь стоит перед угрозой ее повторения, перечислялись очаги, которые могут обернуться новым мировым пожаром, причем на первое место была поставлена интервенция западных держав в Китай[151]. Единственной причиной, по которой дело не дошло еще до новой схватки, называлось существование Советского Союза. Именно поэтому «господствующие классы империалистических стран стремятся раздавить СССР как барьер против войны между народами».

Проект завершался призывом, обращенным «ко всем трудящимся, честным работникам физического и умственного труда», «превратить грядущую возможную войну в войну угнетенных против эксплуататоров, и в тесном союзе с первым пролетарским государством закрепить дело мира и братства всех народов и их прогресс к новому строю трудящегося человечества, осуществляющего социализм»[152]. Нагромождение пафосных фраз и сумбурная стилистика документа не могли скрыть очевидного факта – представления большевиков о международной политике так и не вышли за рамки ленинского лозунга о «превращении империалистической войны в гражданскую». В 1920 году Зиновьев, когда его спросили, одобрят ли делегаты Второго конгресса Коминтерна наступление Красной армии на Варшаву, ответил коротко: «…представители других стран могут принять по нашему указанию все, что угодно»[153]. Очевидно, что такой же верности ожидали и от друзей Советского Союза.

В нашем распоряжении имеются только поправки к первому проекту резолюции, сделанные Рыковым еще до заседания Политбюро[154]. Глава Совнаркома подошел к делу неформально, поставив себя на место тех, кому придется голосовать за данную резолюцию. Уже первая фраза его замечаний показывала, что он понял замысел предстоящего Конгресса по-бухарински – не как пропагандистскую акцию, а как первый шаг к формированию единого антивоенного фронта. «Я опасаюсь, что такой тип резолюции (по существу большевистская платформа) не сможет объединить вокруг себя те разношерстные круги Западной Европы, которые мы пытаемся привлечь на нашу сторону через настоящую конференцию».

Рыков предложил убрать из резолюции идеологические штампы, сократив ее наполовину или больше. В то же время он посчитал необходимым раскрыть перед делегатами реальные успехи преобразования народного хозяйства СССР на социалистических началах. В результате Конгресс получил второй пункт повестки дня, и дальнейшая работа стала вестись уже над двумя отдельными документами. В архиве сохранился вариант резолюции о достижениях социалистического строительства, подписанный Бухариным, Мануильским, Ягломом и Петровским[155]. Он не датирован и имеет лишь несколько стилистических отличий от окончательного текста, опубликованного в «Правде» на следующий день после завершения Конгресса.

Сам факт отсутствия ясности с ключевыми документами за неделю до его открытия свидетельствовал о том, что финальная стадия подготовки сохраняла характер поспешного экспромта. Решение Политбюро о доработке заключительной резолюции было принято в тот момент, когда подавляющее большинство будущих делегатов уже находились в Советском Союзе. До вынесения проекта на их обсуждение оставались считаные дни.