Решающая фаза подготовки Конгресса началась с приходом осени, когда всем вовлеченным в данный процесс стало ясно, что он находится под угрозой полного провала. Все тот же Мануильский, находившийся в Берлине, продолжал бить в набат. Обращаясь 9 сентября к руководителям ИККИ, он перечислял ключевые проблемы, стоявшие перед международной организацией коммунистов:
Второй вопрос, который я хочу поставить перед вами, – это празднование десятилетия. Подготовка к нему и у вас и здесь идет слабо. Здесь будут сделаны усилия улучшить подготовку, нажмите у себя также. Об этом я говорил с Беннетом, но не знаю, внял ли он моему голосу. Необходимо учесть, что к вам одновременно съедется несколько сотен людей различных стран, материков и даже рас. Никогда у вас не будет такой возможности для установления личного общения, как в эти дни… Нужен помимо формальных встреч более интимный контакт. Нужен подход не с кондачка, а элементарное знание условий данной страны.
Последовавший за этим набор весьма здравых идей и предложений завершался типично бюрократической фразой, которая и стала девизом организаторов Конгресса: «Все, что есть политически развитого в учреждении (в Исполкоме Коминтерна. – А. В.), нужно использовать для установления этого личного общения под контролем руководства»[118].
Усилиями «русских коминтерновцев» удалось пустить в ход тяжелую артиллерию. Политбюро ЦК ВКП(б) на своем заседании 15 сентября 1927 года наконец-то обратило внимание на международную часть празднования Октября. Докладчиками выступили секретарь ЦК Н. А. Кубяк, координировавший подготовку к юбилею, и Бухарин, курировавший Коминтерн. Постановление не могло не вызвать удивления у посвященных: «Признать необходимым начать немедленно открытую кампанию за границей за созыв конгресса друзей СССР в Москве к 10‑й годовщине Октябрьской революции», причем «инициатива созыва этого конгресса должна принадлежать иностранцам»[119]. Военная хитрость, содержавшаяся в этом решении, легко объяснима: «организуя массы», большевики после прихода к власти неизменно выставляли себя силой, покорившейся «пролетарской стихии».
А вот отмашка о начале открытой кампании за созыв Конгресса в зарубежной коммунистической прессе была крайне рискованным шагом – до сих пор такая перспектива сохранялась в тайне, речь шла только о приезде иностранных делегаций. Комиссия, собравшаяся после возвращения ее председателя из отпуска 12 сентября, особо подчеркнула, что «подготовка к конгрессу должна по-прежнему происходить абсолютно конспиративно, что разглашение этой идеи обеспечит провал конгресса»[120].
Последним пунктом постановления Политбюро было создание очередной комиссии из представителей Коминтерна и ЦК ВКП(б), от последнего в нее были введены Кубяк, руководитель столичных коммунистов Н. А. Угланов и член Президиума ВЦСПС Г. Н. Мельничанский. Нельзя не отметить, что первые двое были близки к «правым» и их карьера прервалась уже в конце 1920‑х годов. Мельничанский в 1917 году вернулся из эмиграции вместе с Троцким, но вовремя отмежевался от него, и его движение вверх было остановлено чуть позже. Все трое получили смертный приговор летом–осенью 1937 года.
Теперь у Комиссии появился влиятельный патрон, на которого и ложилась задача «продавливания» сложных организационных и финансовых вопросов в высших инстанциях Советской России. К этому моменту сама она расширила свой состав за счет организаций, подконтрольных Коминтерну: Профинтерна и Спортинтерна, Международной организации помощи революционерам (МОПР) и Межрабпома. Преобладание коминтерновцев позволило им одержать важную бюрократическую победу, сложив с себя ответственность за приглашение и обслуживание иностранцев. Эта работа была возложена на «тройку», состоявшую из ВЦСПС, Центросоюза и ВОКС. Причем последнему, несмотря на «культурные связи» в его названии, были переданы на баланс (наряду с «интеллектуалами») зарубежные сотрудники коминтерновских структур, спортсмены и эсперантисты, а также ветеранские союзы[121].
Общее число иностранных гостей было определено в 1150 человек. Предоставление транспорта, санитарное обслуживание иностранцев и выезд их в провинцию попадали в ведение советских властей. Каждый из гидов-переводчиков также должен был пройти строгий отбор специальных проверочных комиссий. Было продумано буквально все: «Трамвайные билеты с правом входа с передней площадки сосредотачиваются в Центральной комиссии, которая распределяет их по организациям»[122]. В свою очередь, Секретариат ЦК ВКП(б) обратился к региональным партийным комитетам с призывом «заранее принять необходимые меры, чтобы в случае приезда в их районы иностранных делегаций последним было обеспечено самое внимательное отношение и всяческое содействие»[123].
17 сентября первое заседание провела и комиссия, назначенная Политбюро: Бухарин отсутствовал, от Коминтерна были англичанин Дж. Мэрфи и немец А. Курелла. Речь шла о самом щекотливом вопросе: объявлять ли в прессе о созыве Конгресса. С воззванием об этом должны были выступить «соответствующие организации» (т. е. не компартии) Англии и Франции, «выражая эту мысль в разных вариантах» (т. е. воззвания не должны выглядеть как написанные под копирку). Лишь в ответ на это воззвание советские организации соглашались «оказать содействие» инициаторам Конгресса. И наконец, было решено признать желательными публикации в буржуазной прессе «в виде сообщения о том, что ходят слухи о созыве съезда друзей СССР», которые и позволят компартиям «в ответ» развернуть собственную агитационную кампанию[124].
Конспирологический характер плана явно противоречил постановлению Политбюро ЦК ВКП(б), принятому буквально накануне. Но в нем не называлась дата оглашения инициативы, что оставляло организаторам Конгресса пространство и для подготовки обходного маневра, и для возможного отступления. 27 сентября члены комиссии Политбюро получили информацию о том, что «английские товарищи» выразили готовность выступить с инициативой проведения «общего конгресса всех делегаций», а в Париж был отправлен особый уполномоченный, чтобы «провести сходную резолюцию через французский комитет»[125]. При этом советская пресса «узнала» об англо-французском предложении организовать масштабное мероприятие в Москве только в последние дни октября, храня до того момента гробовое молчание. Одним из первых об этом сообщил российским читателям официальный журнал Коминтерна: «…английский комитет по организации делегаций в СССР выдвинул идею объединения всех делегаций, которые едут с различных концов света на паломничество в страну труда, в единый конгресс друзей для защиты СССР»[126].
То, чего не ведали простые рабочие и крестьяне, которым предстояло приветствовать своих зарубежных братьев по классу, не стало секретом для руководителей коминтерновских структур второго эшелона. Уже 18 сентября Мюнценберг разразился бурей возмущения по поводу того, что из‑за предстоящего мероприятия «друзья решили отложить» запланированный конгресс Межрабпома, что перечеркнуло всю подготовительную работу. Он потребовал от своего заместителя в Москве, итальянца Ф. Мизиано: «Немедленно свяжись с Бу[хариным] и постарайся в личной беседе донести до него нашу позицию»[127]. Даже если такая беседа состоялась, позитивного результата она не имела. Но как минимум о Мюнценберге вспомнили, и он был введен в комиссию, которой предстояло координировать приезд участников Конгресса из европейских стран[128]. Впрочем, капле меда противостояла бочка дегтя – его идею о проведении в Берлине встречи немецких делегатов после возвращения с октябрьских торжеств в очередной раз отвергли[129].
Было ли это совпадением или нет, но в тот же самый «день гнева» своего немецкого соратника, т. е. 18 сентября 1927 года, Бухарин впервые обратился к руководству зарубежных компартий с циркулярным письмом, сделав акцент на необходимости «разоблачать особо предательскую и особо злостную роль социал-демократии», которая выступала пособником поджигателей войны против Страны Советов[130]. Эта мысль станет лейтмотивом его доклада на самом Конгрессе, которому разрывавшийся между все новыми должностями и поручениями Бухарин не мог уделить серьезного внимания[131].
Во втором циркулярном письме ИККИ (24 октября 1927 года) дальнейшая перспектива была обозначена пунктиром: «Подготовка работ по организации общих рабочих конгрессов (и конгрессов трудящихся) после конгресса в Москве». Зато был детально расписан план «последнего и решающего боя» против социал-демократических партий: никаких соглашений с реформистами, единый рабочий фронт только снизу. Его обоснование выглядело не слишком убедительно: «Реформизм готов „помириться“ с СССР, если СССР ликвидирует Коминтерн или же будет проповедовать „мудрую“ (т. е. реформистскую) тактику»[132]. Вполне адекватная оценка, которая впоследствии поставит советскую внешнюю политику на новые рельсы.
С начала октября персонал ВОКС и Комиссии внешних сношений ВЦСПС был фактически переведен на казарменное положение; в крупнейшие города страны, куда планировался выезд иностранных гостей, были направлены специальные уполномоченные, что заставило вовлеченные организации внести коррективы в собственный бюджет и календарь. Так, праздничный концерт для сотрудников ВОКС был перенесен из Дома союзов в местный клуб, а его дата сдвинута с 9 ноября на 29 октября 1927 года[133]. Активизировал свою работу в Берлине и Мюнценберг – 18 октября он сообщил Петровскому, что в этот день вышел специальный номер «Иллюстрированной рабочей газеты» объемом в 20 страниц и тиражом в 350 тыс. экземпляров, содержавший среди прочего и материалы о выборах немецких делегаций для участия в юбилейных торжествах в Москве[134].
Октябрьские протоколы Комиссии были заполнены все той же утряской и усушкой. Число приглашаемых упало до 950, началась мелкая перетасовка: шведам срезали 5 человек, немцам разрешили добавить еще двух, батракам отказали в запросе на увеличение делегации. По просьбе Анри Барбюса, с сентября находившегося в СССР на положении особого гостя, было решено пригласить двух делегатов Антифашистской лиги Франции. Ради увеличения числа стран, участвующих в Конгрессе, аргентинскому делегату пообещали оплатить проезд не от советской границы, а от самого Буэнос-Айреса. ВОКС вновь оказался в числе отстающих, но получил разрешение вопрос по «остающимся свободными 45 местам интеллигентов оставить пока открытым», а контроль за организуемыми им выставками был поручен прошедшим горнило классовой борьбы коминтерновцам из агитпропа. Для обслуживания иностранных гостей было решено привлечь студентов Международной ленинской школы, работавшей под руководством Исполкома Коминтерна[135].
Бюрократическая машина продолжала действовать по своим законам, и Комиссия после своего девятого заседания по инициативе Секретариата ЦК ВКП(б) превратилась в «объединенный комитет по приему иностранных делегаций, приезжающих в СССР на октябрьские торжества»[136]. Состав его был в очередной раз расширен, в него вошел наряду с Мельничанским и руководитель Красного Профинтерна Лозовский. Петровский составил краткий отчет о проделанной работе, в котором приводились первые итоги переписки: по линии рабочих делегаций были получены положительные ответы из десяти европейских стран, Бразилии и Аргентины, отрицательные – из четырех прибалтийских государств. Следует рассчитывать на приезд 900–1000 делегатов. «ВЦСПС ответил лондонскому комитету[137], что он окажет всяческое содействие организации конгресса»[138]. Почувствовав собственную важность и растущий вес, мелкий коминтерновский функционер обратился напрямую в Политбюро с просьбой «разрешить по вопросам, касающимся Октябрьских делегаций, в самых срочных случаях посылать шифровки»[139].