В едином порыве, объединив силы и желания, они приблизились к существу.

Погрузившись каждый в свое восприятие, в части разных миров, Ахилья и Ираван плавали в вихре, держась друг за друга, и могли видетьвсе, пользуясь общим сознанием.

Резонанс сформировал серебристый поток света во втором восприятии Иравана, который прял нити золотистого пучка, столкнувшегося со струей энергии Резонанса. Потоки слились в один и стали плотнее и крепче. Ираван схватился за канат объединенного света в Глубине и бросился в Момент.

Как только он переместился из Глубины в Момент, объединенный свет превратился в сверкающие линии созвездий толщиной с волос. Вокруг него закружилась зеленая пыль чистой возможности, и Ираван снова переплел свои линии с пылью, готовясь. Сотканные из двух его расщепленных «я», покрытые чистой возможностью, линии созвездий на этот раз были нерушимы.

Ахилья улыбнулась. Ираван был рядом, и ее боль утихла, превратившись в жужжание в глубине сознания. Почему она боролась с этим раньше? Боль принадлежала ей, она не позволит сущности завладеть ее болью. Она вспомнила, как Тарья сказала:«Ты когда-нибудь задумывалась, что становишься сильнее, когда хочешь того же, что и все остальные?» Наконец-то и они с Ираваном хотели одного и того же. Теперь она знала, что должна делать.

Разлом в Моменте содрогался, создавая бушующий ураган из звезд, когда Ираван влетал в промежутки и вылетал из них, сплетая свои несокрушимые линии созвездий, выстраивая то, что показывал ему Эфир: лабиринт с миллиардом ходов и поворотов, которые кружились, убегая туда, где было их начало, сотни невообразимых лестниц, которые петляли, возвращаясь к себе, бесчисленные ложные выходы, которые завлекли бы существо глубже в лабиринт, лишив его свободы.

Ираван пытался сделать это и раньше, в одиночку, и терпел неудачу. Но теперь у него все должно получиться.

Потому чтоАхилья превратила чистую возможность в реальность.

Пока Ираван строил свой лабиринт, она сосредоточилась на своем желании, направляя свою волю таким образом, чтобы зеленая пыль, которую он использовал для переплетения линий, стремилась к единственной возможности успеха. Ираван кружился и плел, используя все мастерство, всю экстатическую силу и всю власть Ахильи над пылью.

–Давай, Ахилья! Сейчас! – сказал он.

И Ахилья поймала изящную сплетенную им паутину, удерживая ее между пальцами. Она собрала всю силу своего сознания, все, чем она когда-либо была и чем когда-либо будет, чтобы исполнить свое желание, цельное и неделимое. Она направила лабиринт Иравана к разлому, где она стала щитом. Она сосредоточилась на единственной возможности –чтобы они выстояли.

Линии пульсировали, и Ираван яростно ревел, стараясь сохранить узор переплетенных линий…

Ахилья кричала и билась о разлом, от всей души желая, чтобы возник лабиринт…

Планета содрогнулась, и это была последняя вспышка земной ярости – сознания, пытающегося расколоться на части…

<НЕТ>, – закричало разъяренное существо…

А потом…

Линии созвездий, щелкнув, встали на место.

Гигантская паутина звезд растянулась в бесконечном Моменте, поймав распадающееся существо в ловушку в разломе.

По всей планете в последних муках бушевала земная ярость, пыль вздымалась клубами, затем оседала, деревья росли, а не разрушались. В небе из стороны в сторону швыряло ашрамы, содрогавшиеся по мере того, как смягчалось и становилось легче траектирование тысячи архитекторов.

В вихре глубоко вздохнул Ираван, а якша издал звук блаженной радости.

Растаяла боль Ахильи, она улыбнулась.

Вихрь ослаб и исчез.

Момент померк.

Эфир очистился.

Ахилья и Ираван опустились на траву, как два кружащихся листа.