Ахилья не спала, но, когда очнулась, ее состояние можно было назвать только пробуждением.

Она моргнула и увидела, что вокруг все зелено. Она лежала на росистой траве.

Медленно Ахилья села. Рядом струился и журчал ручей с прозрачной водой, спеша исчезнуть за толстым красным буком. Ахилья потянулась к нему и мельком увидела свое отражение в воде.

Она думала, что сгорела в вихре, но кожа у нее осталась того же цвета, что и раньше. Глаза были такие же карие, в обрамлении густых ресниц. Она слегка изогнула брови, с сардонической ухмылкой рассматривая себя. Длинные черные волосы Ахильи были распущены, волнами спускались до талии, ими играл ветер. Сумка так и висела у нее на плече, и такая обыденность застала Ахилью врасплох, как будто события в вихре были сном, происходящим в другой реальности. Она моргнула и зачерпнула рукой воду из ручья, чтобы попробовать. Вода была сладкой, как нектар, и Ахилья с жадностью глотала, пытаясь вспомнить, когда в последний раз пила.

Утолив жажду, Ахилья огляделась вокруг. Она была в саду, диком, но хорошо продуманном. Он рождался у нее на глазах, но не в буйной манере джунглей после приступа земной ярости. Каждая ветка на дереве была тщательно сформирована. Каждый усик, цеплявшийся за другое растение, казалось, создавался специально для этого. Полевые цветы буйно цвели, поражая изобилием красок, но цвета были согласованными: розовый сливался с сиреневым, синий контрастировал с золотистым.

Сквозь шепот листвы звучала мелодия – нет, рага. Она росла у нее в сердце, как зарождающаяся жизнь. По телу у нее разлилось волнение, пальцы рук и ног покалывало. Ахилья не двигалась долго-долго, прислушиваясь к себе и окружающему миру, позволяя звукам окутывать ее.

Наконец она поднялась, отвела взгляд от сада, оглянулась.

И увидела его.

Ираван.

Он сидел менее чем в двадцати футах от нее на самой высокой ступеньке травянистой лестницы. Его густые волосы были взлохмачены, курта измята и изодрана. Он снова закатал рукава – то, что от них осталось, – и уставился на обнаженные руки, на сине-зеленые узоры, которые струились по его коже беспокойными лозами. За спиной у него, на лестничной площадке, свернувшись, лежал якша-сокол, спрятав голову под одно из огромных серебристых крыльев. А за ними покрытая мхом скала открывалась зазубренным окном, за которым тянулись вверх деревья с толстыми стволами и тихо колыхавшимися на ветру листьями.

Ахилья сделала шаг вперед.

Ираван поднял взгляд.

Глаза у него светились сине-зеленым светом, скрывавшим белые склеры, заливавшим некогда черные радужки. Он смотрел на нее этим неземным взглядом, и черты его лица, казалось, были высечены из той самой скалы, на которой он сидел.

Никогда она не видела его таким диким и величественным. Он долго смотрел на нее, и она замерла, взглянув на него в ответ, не зная, как себя вести.

Лицо у него расплылось в улыбке.

– Ахилья, – сказал он, и это былего голос, несмотря на то, что выглядел он совсем по-другому.

Он хотел встать, но Ахилья побежала вверх по лестнице. Она остановилась, приблизившись к нему, и он подвинулся, освобождая место. Ахилья села рядом.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Приблизившись, она увидела, что узоры на его коже были не просто лозами. По нему вились спирали, доходя до шеи, слегка мерцая на лице.

– Я строю, – просто сказал Ираван, и обвел рукой вокруг.

Из коры вырастали арки и столбы, затвердевая. С потолка спускались пологи из лоз и, сплетаясь, создавали завесы и тенистые уголки. По травянистому полу между полевыми цветами бежали тропинки, как будто это место ожидало большую группу людей и намеревалось оказать им теплый прием.

Ахилья снова повернулась к Иравану, и он не отвел взгляд в сторону сада. Его неземные глаза смотрели прямо на нее, но, несмотря на этот грозный взгляд, он, казалось, волновался.

– Твои глаза, – сказала она.

– Думаю… – сказал он, поднося руку к лицу. – Думаю, это пройдет. Пока слишком рано… слишком мало времени прошло с момента союза.

– Союза, – повторила она. – Между тобой и соколом?

– Между мной, – ответил он, – и мной.

Ахилья медленно кивнула. Она видела что-то такое в вихре. В сознании возникли обрывки видений: бесформенный воздух распадается на две части. В одной – усыпанная звездами вселенная, где умирает Ираван, в другой – она и Ираван создают чудесный лабиринт.

– Я все это видела, – сказала Ахилья. – Как это получилось?

– Не знаю, – сказал он тяжелым голосом. – Я пока не все понимаю. Но думаю, что когда ты вошла в вихрь, ты каким-то образом соединилась с моим Эфиром.

– Твоим… Эфиром.

– Это третье восприятие. За пределами двух разделенных восприятий траектирования или двух расширенных восприятий экстаза. Думаю, у тебя оно тоже есть.

Ахилья нахмурилась, пытаясь представить, что он имел в виду.

– Ты имеешь в виду мысленный взор?

– Нет, это абсолютно другое измерение, далеко за пределами мысленного взора. Место контроля, – Ираван покачал головой. – Мне трудно объяснить. Я сам пока не понял.

Ахилья закрыла глаза. Ее манили образы – светящихся глаз Иравана, вихря, пещеры, где они видели резные изображения. Но помимо этого она чувствовалачто-то еще, чье-то присутствие, что-то следило за ней, пока она смотрела на него, что-то, что сконцентрировалось и горело у нее за бровями. Никогда раньше она не ощущала этого, но теперь, когда Ираван подсказал ей, она поняла, что это присутствие всегда было рядом, внутри нее.

– Другие якши, – сказала она, открывая глаза, встревоженная ощущением Эфира. – Где они?

– Где-то здесь, в обиталище. А может, вернулись в джунгли сейчас, когда…

– …когда мы положили конец земной ярости.

– Да.

Ахилья покачала головой.

– Всю жизнь я изучала их – и знала, что они всегда были здесь, все это время… их так много, – у нее перехватило дыхание. – Полагаю, они бессмертны.

Ираван торжественно кивнул.

– В каком-то смысле да. Я столько раз умирал и рождался, но сокол сохранил и свой облик, и свою память. Может пройти сколько угодно времени, но он всегда будет помнить меня.

Ахилья сглотнула. Она уже думала об этом – о нестареющей природе якш – в тот момент, когда увидела, как они отделяются от существ джунглей на вырезанных в камне картинах. Но сам факт, что сокол, который отдыхал у нее за спиной, якша-слон, которого она пометила маячком, что все эти существа, которых она рассматривала и изучала так тщательно… все они всегда были здесь, начиная с самых первых вспышек земных гнева и ярости… Глаза у нее наполнились слезами, и это были слезы благоговения. Она никак не могла осмыслить значительность этого открытия. Якши были самыми древними существами в мире. Она была готова отдать что угодно, лишь бы увидеть течение жизни.

Она повернулась к Иравану и сжала ему руку, но в его сине-зеленых глазах тоже блестели крошечные стеклянные слезы.

– В чем дело? – спросила она.

– Якши, – тихо ответил он. – Они бессмертны и помнят все, но я думаю – подозреваю, – что многим мы уже нанесли большой вред.

– Каким образом?

– Когда отсекали способность траектировать у архитекторов, – сказал Ираван. – Я не уверен, но думаю, что отсечение наносит им огромный вред. Мы отсекали архитекторов от их якш, от источников связи с энергией траектирования и экстаза, и от константы Накшара. Мне кажется, отсечение сводит этих существ с ума, возможно, даже каким-то образом делает их смертными. Может, якша забывает своего архитектора, поскольку архитектор больше не может воспринимать константу.

Он глубоко и прерывисто вздохнул, словно борясь с тяжелым бременем, а затем снова замер.

Ахилья молчала. Да и что она могла сказать? Ираван и раньше чувствовал себя виноватым за отсечение Манава, но теперь, когда он узнал всю правду об этом, о действиях, которые и он, и другие были вынуждены совершать из-за лжи на протяжении многих поколений… Ее собственная история была стерта, но когда Ираван узнал освоей истории – об ее позоре и последствиях, – что бы она ни сказала, это не поможет облегчить его вину.

Казалось, он думал о том же. Когда он заговорил, голос у него был спокоен, хотя она все еще могла уловить скрытую ярость.

– Когда архитекторов учат, им рассказывают о приступах земных гнева и ярости, – сказал он. – Они узнают, что эти приступы вызваны распадом сознания. Но истинный масштаб этой теории… полностью неизвестен. Если бы это было так, это опустошило бы нас.

– Ты имеешь в виду ту штуку… ту сущность, – тихо сказала Ахилья.

В Эфире она выглядела как бесформенный сгусток воздуха. Она почувствовала ее отчаяние, когда сущность набросилась на них. Однажды она тоже познала подобное отчаяние.

– Причина приступов земных гнева и ярости – не якши, как мы думали.

– Нет. Причина в этом космическом существе. У меня пока нет для него термина. Для того, кем я…мы… были раньше.

Его рука сжала ее руку. Другая рука сжалась в кулак у него на колене. Сокол у них за спиной взъерошил перья и издал горловой рык. По Ахилье прокатились вибрации, как подземные толчки.

Спустя долгое мгновение Ираван отпустил ее пальцы.

Он нежно погладил ее руку, в знак извинения.

– Когда космическое существо, подобное этому, распадается, – сказал он, – нарушение сознания происходит на планетарном уровне. Эти существа каким-то внутренним образом были связаны с планетой. Вот почему у нас есть траектирование. Каждый раз, когда одно из этих существ распадается, начинается приступ земной ярости. И это заканчивается только тогда, когда они добиваются успеха, когда они внедряют свое сломанное сознание в… в доступный сосуд. В людей, которые впоследствии рождаются со способностью траектировать, – сказал он, указывая на себя. – И в животных, которые притягиваются, чтобы стать якшами. – Он указал на сокола, который, казалось, снова погрузился в сон.

– Ты считаешь, что каждый раз, когда начинался приступ земного гнева и ярости, в том или ином ашраме рождался новый архитектор.

– Рождался архитектор, и формировался якша. Но, учитывая, что в джунглях больше не существует диких существ… возможно, на этот вопрос сможешь ответить ты?

Ахилья задумалась.

– Возможно, якши, сформировавшиеся во время самых последних приступов гнева и ярости, вовсе не якши, а что-то совсем иное. Мне придется изучить их распад, чтобы узнать, сколько форм могут принимать две половины существа.

Ираван сжал ей руку.

– Подозреваю, что якши – все те, кого ты изучала, и все те, кого мы видели до вихря – это, должно быть, существа-двойники первоначальных архитекторов.Самых первых архитекторов. Тем не менее все больше и больше этих космических существ разделяются на архитекторов и некую неизвестную форму. Новый приступ земной ярости начинается сразу же, как окончится предыдущий, практически без перерыва. Возможно, несколько существ разделяются одновременно. Возможно, именно поэтому приступы ярости становятся все продолжительнее, а затишья короче. Нам повезло, что пришлось бороться только с одним из существ – хотя это лишь вопрос времени, когда существо, которое мы поймали в ловушку, прорвется сквозь барьер или кто-то другой попытается разделиться.

Ахилья кивнула. Она уже разобралась с этим. Это подтверждало данные переписи, которые она когда-то изучала. Все больше и больше людей рождалось со способностью к траектированию. Если земные гнев и ярость привели к созданию архитекторов, то это имело смысл. И если несколько существ делились одновременно… Может ли это объяснить множество эпицентров одной бури?

– Это существо, которое я видела, – сказала она утвердительно, – это был не ты.

– Нет. Но оно принадлежало к тому же виду, что и я. Как имы, – он кивнул в сторону сокола. – Якша и архитектор – фрагменты космического существа, но существо больше, чем его части. Мы потеряли что-то в процессе разделения, и это что-то невозможно восстановить никаким союзом. Несмотря на то, что мы объединились, мы не завершены – несовершенны.

Ахилья уставилась на него. Космическое существо выглядело, как клочок облака, но, когда оно раскололось, ей показалось, что вместе с ним рухнул весь мир. В ее сознании раскололись скалы, и по планете эхом разнесся леденящий душу крик. Вот что когда-то случилось с Ираваном – с тем существом, которым он и его якша когда-то были. Как они пережили боль этого раскола на протяжении стольких жизней? Чувство вины?

– Ты все еще ты, – прошептала она, почти боясь того, что он скажет. – Правда?

Ираван улыбнулся.

– Да. Я все еще я. Больше, чем когда-либо.

– А ваш союз? – спросила Ахилья, изучая его лицо, эти неземные глаза. – Как ты себя чувствуешь в нем?

Плечи Иравана неловко дернулись.

– У меня такое ощущение, что я… отрастил… конечность там, где раньше был только фантом. Я вижу Резонанс в Глубине. И чувствую тишину в глубине души. Я знаю, что оба создания – соколы, но нам придется научиться общаться друг с другом. Какими бы фрагментами мы оба ни были, птица обладает собственным и абсолютно таким же сознанием, что и я.

Они сидели молча, переплетая пальцы рук. Сад вокруг разрастался со скрипом и потрескиванием.«Здесь можно было бы жить», – подумала Ахилья. Да, здесь могли бы жить птицы и животные, и люди, точно так, как они живут в ашрамах наверху. Это место могло бы стать для всех убежищем, которое она всегда пыталась найти, проводя исследования, и в котором человечество могло бы жить снова. На нее тяжелой волной нахлынула печаль. Она сглотнула, пытаясь избавиться от нее.

– Когда мы были в пещерах, – произнесла Ахилья через некоторое время, – ты сказал, что экстаз приносит ясность. Ты имел в виду, что, наконец, понял все про якш и этих космических существ?

– Не только про них, – сказал Ираван. – Я имел в виду ясность моей собственной истории. Ахилья, древние архитекторы всегда знали, что якши – это они сами, их вторые половинки. Они знали это с самого начала. Было время, когда якши почитались, когда архитекторы намеренно давали жизнь космическим существам, чтобы поддерживать энергию траектирования, а потом искали якш, возможно, чтобы объединиться с ними. Это было время, когда экстаз был желанным. И все же он был своего рода напоминанием, что мы разделились, чтомы создали земные гнев и ярость. Если бы общество архитекторов выбрало экстаз, пути назад не было бы – и поэтому, в конце концов, архитекторы начали бояться джунглей. Они стерли якш из памяти и похоронили это знание, возможно, в той части историй, которую они держали в секрете даже от себе подобных. Я не знаю, что привело к таким переменам, но я могу это понять. Архитекторам пришлось бы жить со знанием своей вины и стыда – и более того, им пришлось бы компенсировать то, что они сделали, после того, как они стали экстатиками.

Ахилья взглянула на него.

– Что это значит? Как компенсировать? Почему?

Ираван глубоко вздохнул.

– Экстаз… он меняет тебя. Бхарави пыталась объяснить мне, но только сейчас я понимаю, что она хотела сказать – только сейчас, когда я так ясно чувствую это жгучее желание во мне. Экстазу присуще единение с якшей, а единению присуще желание исправить ошибки, совершенные в течение многих жизней.

Ираван медленно поднес руку к груди.

– Я чувствую это, – прошептал он, пристально глядя на нее. – Желание загладить вину давит на меня, тяжким грузом лежит на сердце. Если бы архитекторы признали экстаз нормальным состоянием, им пришлось бы исправлять все, что они когда-то сделали, у них не осталось бы почти никакого выбора. Поэтому было лучше вообще объявить экстаз вне закона – установить некоторые требования вроде материальных супружеских уз, ограничений и некие субъективные правила, запретить джунгли и забыть о якшах. Лучше было сделать так, чтобы нам поклонялись те, кто не умеет траектировать, а не признаваться им, как мы разрушили их мир. Этот секрет и есть моя постыдная история.

– Но ты построил лабиринт. Ты остановил земную ярость.

Ираван покачал головой, опуская руку.

– Нет, Ахилья. Это ты остановила ярость земли.Ты стала шаблоном, который исправил меня. Ты стала щитом, который позволил прикоснуться к существу. Ты принесла с собой волю, желание и форму. У меня просто были средства, но ты – и такие, как ты, не умеющие траектировать, – вы обладаете силой, способной остановить земные гнев и ярость и полностью исключить траектирование, чтобы наступило будущее для всех. Вот почему архитекторы боялись таких, как вы. Вот почему они стерли вас. То, что мы сделали сегодня… где-то там есть зародыш, который обретет сознание, но у него не будет способности к траектированию. Это существо будет… цельным само по себе. Как ты. И это навряд ли бы понравилось архитекторам. Только очень небольшая часть архитекторов стремилась найти правду.

– Те группы повстанцев, которых мы видели в пещерах, – прошептала Ахилья, понимая.

– Да. Группа архитекторов и обычных граждан. Думаю, они решили построить обиталище и попытались остановить приступы земных гнева и ярости. Они знали, что только архитекторы или совершенные существа, не умеющие траектировать, не в состоянии остановить эти вспышки. Им нужно было объединиться и работать вместе, одним – строить, другим – воплощать лабиринт в реальность. Но они были отщепенцами. Большинство архитекторов предпочли улететь. Вместо того, чтобы взглянуть правде в глаза, они сбежали в небеса. В конце концов усиливающиеся приступы земных гнева и ярости уничтожили повстанцев, – руки Иравана дрогнули и снова успокоились. – Я был одним из них. Одним из тех, кто выбрал власть и бегство в небо вместо правды и совершенства. Снова, и снова, и снова.

К горлу Ахильи подступили слезы. У нее не было слов, чтобы как-то утешить или поддержать мужа. Если Ираван был прав, то все, на чем строилась их цивилизация, все решения, принимаемые ашрамами, – все они были основаны на лжи. Она была права, но не чувствовала облегчения. Там, где когда-то жил гнев, теперь наливалась тяжким бременем печаль. Но ее давняя обида на архитекторов рассеялась, как туман при солнечном свете.

Она отвела взгляд и оглянулась на сад, который построил Ираван. За последние несколько минут тот расцвел. Появилось больше ручьев, и Ираван соорудил несколько водопадов, мягко стекающих по камням. Ахилья почувствовала в воздухе запах влаги и жизни.

– Как красиво, – сказала она и почувствовала, как он улыбается, хотя ей было невыносимо смотреть на него и вовсе не из-за слез, грозящих хлынуть из глаз. – Ты построил это место и для других тоже.

– Да. Я… – Ираван споткнулся на слове, сам едва сдерживая слезы. – Я больше не принадлежу ашраму. Как было раньше, больше не будет. Ведь я стал иным. Но моя цель никогда не была яснее. Найти способ рассказать другим ашрамам об истине, которую я узнал, освободить архитекторов от страха перед экстазом и…

– Положить конец всем приступам гнева и ярости земли, – прошептала Ахилья.

– Да. С твоей помощью.

Ахилья покачала головой.

– Эти сущности пытались избежать стирания. Ты остановишь их, Ираван? Правда? Ведь однажды ты сам способствовал их рождению.

– А разве у нас есть выбор? Разве мы можем позволить им делиться? Разрушать нашу планету?

– Значит, сейчас мы против них?

– Я был так растерян, Ахилья. Но я бы не стал желать смерти этим сущностям. Это… мучительно.

– Меня стерли, любовь моя. Это тоже мучительно.

Ираван ничего не ответил, но нахмурился. Ахилья осторожно высвободила свои пальцы из его. Ираван застыл, но она подняла руку к его щеке и погладила.

– Ты сказал, что, если мы уйдем из этой рощицы из пыли, то станем другими. Ты был прав.

Он накрыл ее руку своей, пристально глядя на нее своими сине-зелеными глазами.

– Нонам – тебе и мне не обязательно меняться.

Ахилья ничего не ответила, но у нее вырвалось сдавленное рыдание.

– В вихре, – продолжил Ираван, – был момент, когда… я был сломлен, сокол и я –мы были сломлены. Мы знали, что должны объединиться и завершить друг друга, но не знали как. – Ираван сделал еще один глубокий прерывистый вдох. – А ты показала мне, как это сделать. Ты спасла нас.

Сокол за спиной у них встрепенулся, слегка приподняв крыло. И Ахилья мельком увидела гигантский черный глаз без колец. Ей показалось, что она уловила невольную благодарность птицы. Она оглянулась на Иравана, но почувствовала только благоговение и смирение, исходившие от него.

Слезы жгли ей горло. Он все усложнял. Конечно, усложнял.

– Что еще ты видел? – прошептала она.

Он пристально взглянул ей в глаза.

– Твою реальность. Ахилья, ты… беременна.

Она ничего не ответила на это. Ираван сжал ее руку крепче, почти до боли.

– Ты знала, – выдохнул он. – Почему не сказала мне?

– Ты бы ушел из рощи и сделал то, что сделал?

– Значит, ты навязала мне выбор, держа меня в неведении?

Он произносил эти слова, как будто рыча.

– Ахилья, ты не должна была принимать такое решение в одиночку! Ты не знаешь, что этот вихрь сделал с тобой. Ты не знаешь…

– Мы положили конец ярости земли. Я спасла тебя. Ты сам это сказал.

Ираван задрожал от гнева. Она обхватила живот рукой, вспоминая все споры, которые у них были так давно, вспоминая, как он жил с этим страхом, будучи архитектором – из-за решения, которое она могла принять в отношении их ребенка – одна, без его участия.

Возможно, он думал о том же, потому что его хватка ослабла, и он сделал еще один глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я никогда не смогу вернуться в Накшар. Не так. Не сейчас.

– Значит, ашрам выжил, – сказала она.

Она, конечно, видела это в… Эфире, но пока Ираван не кивнул, не понимала, как сильно она этого хотела и ждала его подтверждения.

Он долго смотрел на нее, и его глаза становились все ярче. Она чувствовала, что приближается этот миг – этот момент неизбежности.

– Ты оставляешь меня, – тихо сказал он. – Ты прощаешься.

– Я очень стараюсь не делать этого, – ответила она, издав невеселый смешок.

Он не улыбнулся, поэтому она снова посмотрела ему в глаза. Она подумала о Дхруве, Тарье, Арте и Куше и о том, что она заставила сделать Айрава. Ираван в противовес всему миру. И она сделала этот выбор. А теперь должна ответить за это.

– Есть и другие, кто нуждается во мне сейчас, – сказала она. – Которым необходимо все объяснить. Для тебя… я сделала все, что могла.

– Яхочу тебя, – сказал Ираван. – Разве это не лучше, чем необходимость?

– Да, – печально согласилась она. – Лучше. Действительно лучше.

Они сидели молча, все еще переплетя пальцы. Якша-сокол у них за спиной тихо заурчал и встряхнулся. Аромат жасмина разнесся по всему пространству, пробегая волной от одного конца сада до другого. Аромат был опьяняющим; и она вдохнула его, его свежее пылкое тепло. Конечно, это был он. Возможно, он сам не знал, что сделал это.

– Ты была лучшей, – резко сказал Ираван. – Во всех моих жизнях и из всех моих многочисленных партнеров, только ты сделала возможным завершение. – Он смотрел прямо перед собой, мимо сада, заросшего жасмином. – В нашей цивилизации заложена потребность в материальных – супружеских узах. Она передавалась нам как величайшая мудрость, потому что архитекторы не должны были впадать в экстаз. Я прожил сто,тысячу жизней с этой мудростью, но не смог бы найти сокола ни в одной из них. Ни в одной другой жизни у меня не было кого-то, кто подталкивал бы меня к поиску себя так, как это сделала ты. Ты… – он повернулся к ней, пристально взглянув на нее сине-зелеными глазами. – Ты сделала возможным меня. И я вечно буду признателен тебе за это.

По щекам Ахильи все же потекли слезы. Это было больше, чем она могла вынести. Сердце бешено колотилось в груди. Она встала, чтобы не успеть передумать.

Якша встрепенулся и широко расправил крылья, и на Иравана и Ахилью упала внезапная тень. Крылья существа распростерлись высоко над ней. Каждое перышко сияло, как ртуть.

Ираван медленно встал. Его челюсти сжались, но она знала, что это не от гнева. Он сдерживал слезы. Он подошел ближе, и гигантский сокол уставился на него сверху вниз блестящими черными глазами. А ее муж уставился на нее неземными сине-зелеными глазами. Якша-сокол издал властный, надменный клекот и задрал кверху голову, но когда Ираван поднял руку, сокол наклонил острый клюв и позволил Иравану погладить его.

Ираван снова шагнул к Ахилье. Он опустился на колени и приблизился к ней, опираясь на руки.

Ахилья подошла ближе, положила руку ему на плечо, и он помог ей подняться, чтобы она села верхом на сокола. Перья якши-сокола под ней зашуршали, и она глубоко вздохнула. Существо казалось ей чужим, а блестящие перья холодили кожу. От него пахло землей и дымом, как от настоящего обитателя джунглей.

Ираван уселся у нее за спиной, и Ахилью накрыло запахом огненной мяты.

Обеими руками она вцепилась в перья, а Ираван накрыл ее руки своими. Его ноги обвились вокруг ее ног, и дыхание, вырывавшееся из груди, было неровным.

Якша издал крик и направился к проему в стене. Деревья перед ними расступались, повинуясь экстатическому траектированию. Птица расправила крылья и…

Взмыла в воздух.

У Ахилья захватило дух, и из груди вырвался смех. Ираван тоже рассмеялся, издав крик удивленного восторга, и сила тяжести снова прижала ее к нему. Они миновали деревья и поднялись в голубое небо. Сокол поднялся выше, дважды взмахнув крыльями, прежде чем начал скользить по воздуху. Земля исчезла. На шее у нее зазвенел медальон-трекер. А медальон Иравана прижался к ее плечу, и обе половинки подавали друг другу сигналы, используя энергию экстаза.

На Ахилью налетел ветер, заставляя слезиться глаза. Джунгли внизу превратились в зелено-коричневый ковер. В воздух еще поднимались клубы пыли после последних волн земных гнева и ярости. Единственный оазис спокойствия лежал среди зелени – в эпицентре совершенного ими чуда, в обиталище. От него расходились клубы пыли, и Ахилья рассеянно подумала о том, как когда-то она стояла на террасе Накшара, и ей хотелось изучить эти самые узоры. Оставалось еще так много непонятного и так много еще придется изучать.

В конце концов, в небе появился какой-то объект.

Он пока был скрыт облаками, но не узнать его было невозможно. Это гигантское парящее сооружение продолговатой формы было Накшаром.

Ираван направился не прямо к нему. Вместо этого он направил якшу так, чтобы тот скользил вокруг города. Накшар появлялся из облаков то впереди, то слева от них. С одного бока ашрам выглядел как эллипсоид, а с другого бока примыкал к другому плоскому городу, и Ахилья ахнула, не в силах сдержать удивления. Ашрамы постоянно производили обмен друг с другом, но никогда раньше она не видела ничего подобного. На помощь Накшару, очевидно, пришел Рейкшар.

Они подлетели ближе. Узоры на руках Иравана изменились, и вокруг них выросли листья, протянувшиеся от ашрама. Сокол двигался под прикрытием дымки. Ахилья не видела ничего, кроме обрывков коры и неба. Лицо у нее покрылось влагой… Слезы.

Сокол приземлился с мягким стуком. Ираван продолжил траектировать, и лиственный покров уменьшился. Ахилья перекинула одну ногу и села на соколе боком. Она пристально смотрела на мужа, а он смотрел на нее в ответ. Сине-зеленый свет исчез из глаз Иравана. Он выглядел так, как всегда, его волосы цвета перца с солью немного отросли, а почти черные глаза были подернуты печалью. Ахилья хотела что-то сказать. Ей так много нужно было спросить и объяснить, чтобы он понял, что она поступает так не в наказание, а по необходимости.

Уголки губ Иравана слегка приподнялись. Он понял. Конечно, понял.

Он наклонился вперед и коснулся губами ее губ в легком поцелуе.

– Надеюсь, это не прощальный поцелуй, – пробормотала она.

– Ты – моя семья, – прорычал Ираван. – И ты носишь моего ребенка. Мыникогда не расстанемся.

Затем он обхватил ее за талию, приподнял и опустил на землю, которая приподнялась, чтобы принять ее. Ахилья отступила назад, подальше от сокола.

Птица взмахнула крыльями, раз, другой… Ираван поднял руку на прощание…

И они исчезли в небесной дали.

Долгое время Ахилья стояла на полоске зелени, которую создал для нее Ираван. Она не видела ни его, ни сокола, но ее рука крепко сжимала медальон-трекер. Только когда медальон остыл и замолчал, Ахилья отвернулась от открытого неба и направилась в сторону города.

Конечно, ей задавали вопросы.

Жители Рейкшара не узнали ее, но в этом не было ничего удивительного. Накшар слился с другим ашрамом, и люди из Рейкшара приветствовали жителей Накшара как своих собственных. Кто-то привел ее в храм, где царила бурная деятельность, пока Ахилья молча сидела перед саженцем деревца рудракши в ожидании кого-нибудь из советников и решения, которое они примут из-за ее действий с Айравом. Она узнала, что отсутствовала меньше недели, и они подумали, что ее попытка найти Иравана провалилась, что она зависла в своей сфере на несколько дней в небесах и теперь вернулась. Некоторые люди пялились на нее, что-то бормотали о ее безрассудстве, о ее героизме. А Ахилья просто ждала, обхватив руками сумку, не пытаясь ни оправдаться, ни поправить их.

Наконец к ней подошла Чайя. Старший архитектор начала траектировать, и вокруг Ахильи выросла исцеляющая ветвь, обвив ее руки и ноги. Несколько долгих минут Чайя осматривала ее, а затем в замешательстве откинулась на спинку стула, без сомнения задаваясь вопросом, как раны Ахильи зажили, если ее одежда выглядела такой рваной.

Ахилья нарушила молчание.

– Вы выжили. Когда я уходила, ты сказала, что у Накшара осталось всего несколько дней.

Старший архитектор устало кивнула.

– Рейкшар прибыл всего несколько часов назад, но мы выжили, несколько дней назад мы уже знали, что выживем… потому что… благодаря тебе, если честно.

Ахилья в удивлении отстранилась.

– Благодаря тому, что ты вынудила нас использовать аккумулятор, – продолжила Чайя. – Источник для его зарядки генерировал достаточно энергии, чтобы поддерживать ашрам, пока до нас не добрался Рейкшар.

– Айрав, – вымолвила Ахилья. – Как он?

Чайя прижала руку к животу. Возможно, до родов оставалось несколько дней.

– Айрав с тех пор больше не траектирует. За все надо платить. За аккумулятор тоже. Но мы пока не знаем, сколько он пробудет в таком состоянии. Он в сознании, но пока не может войти в Момент. Я пытаюсь исцелить его.

– Мне жаль, – тихо сказала Ахилья.

– Понимаю, – ответила Чайя.

Она не выглядела сердитой, только усталой.

– И мне следует сказать тебе, что новости о состоянии Айрава распространились очень быстро. Люди уже знали, что мы работаем над аккумулятором. А потом мы начали его использовать и скрыть это было невозможно. Так что архитекторы Лабиринта знают о том, что случилось с Айравом.

Ахилья недоверчиво уставилась на нее.

– Вы рассказали всем?

– Нам пришлось. Архитекторы Лабиринта уже заметили его отсутствие. Они не видели его ни в Моменте, ни на Диске, и нам пришлось сделать заявление, чтобы развеять их опасения. Мы сказали, что не нужно бояться гелиоаккумулятора – что якши умеют траектировать в экстазе, и мы намерены использовать их энергию для наших целей. Без этой гарантии они будут бояться использовать аккумулятор из страха собственного порабощения…

– Я понимаю, что это опасно…

– Тогда ты должна понять и свою роль во всем этом, – сказала Чайя. – К тебе могут подойти архитекторы Лабиринта и Младшие архитекторы, чтобы узнать больше. Ты – эксперт по якшам, и твое участие в создании аккумулятора теперь хорошо известно. Ахилья, я знаю, что у тебя с советом были разногласия…

– Я не скажу ничего, что ухудшит ситуацию, Чайя. Даю слово.

Чайя кивнула, затем заколебалась.

– Что-то еще? – настаивала Ахилья.

– То, что ты сделала. Вынудив нас принять решение… твой полет в полном одиночестве в поисках Иравана…

– Я приму любое наказание. Я бы все равно не изменила своего решения.

– Нет, ты неправильно поняла. Ираван ушел, Бхарави больше нет, а Айрав больше не может траектировать. А значит, в совете остаемся Киана, Лаксия и я.

Ахилья ждала, не уверенная в том, куда клонит Старший Архитектор.

– Я предлагаю тебе должность советника Накшара, – с тяжелым вздохом произнесла Чайя.

Потрясенная, Ахилья уставилась на беременную женщину, пытаясь обнаружить признаки ловушки или манипуляции, но Чайя выглядела только усталой.

– Я же не архитектор, – сказала, наконец, Ахилья. – И не гелиотехнолог.

– Да, ты – археолог. Мы решили принять кандидатуру, выдвинутую Ираваном. Твоя помощь во время расследования, информация о якшах, которой ты поделилась, и, честно говоря, твоя смелость… Возможно, это именно то, что нам сейчас требуется. Все остальные согласились. А ты согласна?

На мгновение Ахилья лишилась дара речи. Вот оно – все, ради чего она работала с самого начала, возможность по-настоящему изменить общество Накшара.

Однако за этим стояло нечто большее, чем говорила Чайя.

– Аккумулятор изобрел Дхрув, – медленно произнесла Ахилья. – Разве Киана не выдвинула его кандидатуру?

– Старший гелиотехнолог Киана никого не выдвигала. Она поддержала кандидатуру Иравана, то есть твою. – Чайя глубоко, со значением, вдохнула. – И я не могу придраться к ее рассуждениям, – тихо добавила она. – Аккумулятор Дхрува разрушает архитектора, нотвоя информация может помочь архитекторам. Ты уже знаешь связанную с отсечением тайну, знаешь, какую жертву приносит архитектор, ты была замужем за Старшим архитектором. Ни один из других кандидатов и близко не подошел ни по одному из этих качеств. Они выбыли из борьбы задолго до этого, и мы приняли единогласное решение, как только Киана поддержала тебя.

Ахилья изучала сидевшую рядом женщину. Это было несправедливое решение, она знала.

По сути, они приняли решение, основываясь лишь на том основании, кто из них был лучше для архитекторов.

И все же это было еще не все. То, что Чайя сказала сейчас – логика выбора кандидатуры Ахильи, – это, без сомнения, была причина, значимая для общества. Еще один гелиотехнолог в совете – особенно тот, кто создал аккумулятор, – только усилил бы страх архитекторов, которые сомневались в собственной безопасности в свете этого нового изобретения.

Но почему бы тогда не выбрать архитектора Лабиринта? Зачем выбирать кого-то вроде Ахильи, которая всегда находилась в противостоянии с траектировщиками? В совете всегда было больше архитекторов, чем неархитекторов – Ираван сказал ей, что это насущная необходимость. Тем не менее, если она станет советником, то, считая ее, Лаксию и Киану, неархитекторов станет больше. Почему Чайя пошла на этот шаг, зная, каковы будут последствия такого дисбаланса?

Нет, это как-то связано с гражданами, о чем Ахилье просто не сказали.

Она оторвала взгляд от Чайи и изучила храм, посмотрела, как стоят, прислонившись к колоннам и стенам граждане, как некоторые смотрят на нее, перешептываются, прикрываясь ладонями. Ахилья привыкла, что о ней перешептываются, но сейчас на их лицах она различила не презрение, а восхищение, даже благоговейный трепет.

Всего несколько дней назад Накшар был близок к разрушению. Дхрув говорил Ахилье, что совет решил проинформировать граждан о попытках продержаться на аккумуляторе. Они сделали это, вынуждены были сделать, так что объединенные страхи неархитекторов не сработали против траектировщиков Диска и не ввергли и без того хрупкий ашрам в земную ярость. Но осознали ли граждане собственную значимость, собственный статус? Отсутствие Ахильи не осталось незамеченным. Возможно, люди заговорили – и, возможно, выкрутив руки совету, она создала прецедент.

Члены совета нуждались в ней сейчас. Им нужен был гражданин, который встал бы на их сторону – кто-то, кто не был ни гелиотехнологом, ни архитектором, но все же каким-то образом был связан с обеими группами. Однако дело было не только в этом. С изобретением аккумулятора и выходом из спячки неархитекторов ситуация в ашраме еще больше осложнится и станет только более хрупкой. Чайя искала козла отпущения, которым можно было бы пожертвовать, когда все пойдет наперекосяк. Это Ахилья вынудила Айрава использовать аккумулятор, это она тайно ввезла в город спираль-траву, это она поставила Иравана на первое место, пожертвовав жизнью всех граждан ашрама. Если она сейчас сделает неверный шаг, то станет девочкой для битья для всех групп граждан: архитекторов, неархитекторов, гелиотехнологов.

Когда до Ахильи дошла правда, глаза у нее широко распахнулись. Она пристально посмотрела на Чайю и впервые увидела не просто женщину, будущую мать, а проницательного политика, который, несомненно, продумал все до мелочей, прежде чем предложить Ахилье должность советника.

– Так ты согласна? – снова спросила Чайя, встретившись с ней взглядом.

Ахилья подумала о последствиях этих слов, о бремени, которое ей предстояло нести, о будущем, которое она построит. Она подумала о ловушках и махинациях, о своей вражде с советом и о том, как Ираван потерял себя в этой самой роли.

– Согласна, – выдохнула она.

Чайя грузно поднялась.

– Хорошо. Клятвы принесешь на нашем первом совещании, как только мы приземлимся. Официально мы еще не объявили об этом, но земная ярость закончилась – гелиотехнологи Рейкшара и Накшара уже подтвердили. Через несколько часов зазвенят кольца граждан, и тогда я снова буду ждать тебя в храме. А пока повидайся с сестрой в лазарете, если хочешь. А потом я пришлю архитектора Лабиринта Наилю, чтобы она сопроводила тебя сюда, когда придет время. – Чайя сделала паузу, пронзительно взглянув на Ахилью. – Соберись, Ахилья, – мягко добавила она. – Быть советником нелегко.

Она махнула рукой на прощание, и Ахилья встала. Голова у нее шла кругом при мысли о пути, на который она встала. Ноги понесли ее не в лазарет, располагавшийся недалеко от храма, а обратно в Рейкшар. Конечно, ей придется приносить извинения и объясняться – и с Тарьей, и с Дхрувом, но сейчас в мыслях у нее был полный хаос. Ахилье было просто необходимо все обдумать, все последствия того, что она расскажет людям: о том, что узнала в пещерах, об истинной природе экстаза, о связи архитекторов с якшами. Она должна была оценить свое время, свое новое положение.

Пройдя мимо собравшихся граждан обоих ашрамов, Ахилья, наконец, оказалась одна на террасе, расположенной на границе Накшара и Рейкшара. Кольца граждан пока еще не начали звенеть, но она уже видела изменения в архитектуре, видела, как оба ашрама решили объединиться в единое целое, чтобы скопировать модель, которую Ираван разработал так давно для сбережения энергии траектирования. Если бы не аромат сосны и кедра, который Рейкшар предпочитал более лиственным сортам Накшара, она бы и не узнала, что находится в другом ашраме. Если бы не лежащая в основе мелодия, в которой она узнала шелестящую сквозь листву рагу приземления, слегка отличавшуюся от той, к которой она привыкла, она бы и не догадалась, что это не ее настоящий дом.

Живая изгородь выросла до пояса, и по мере того, как она поднималась все выше, образуя купол, из нее выскакивали острые колючки ежевики. Запястья Ахильи стали тяжелыми от браслетов Айрава из бусин рудракши, и ей пришла в голову случайная чудесная мысль – скоро у нее будут собственные бусины, которые ей полагается носить как члену совета.

Она не стала стучать по браслетам, чтобы изменить разрешения кустов. Она просто уставилась на мерцающий и расплывающийся предмет, который заметила на одной из тропок. Ее пальцы поигрывали подзорной трубой в потрепанной сумке. Медальон-трекер стал тяжелым и давил на грудь, напомнив о выборе, который она сделала, вернувшись в Накшар, и о том, что она оставила позади.

Куст продолжал расти, почти достигнув ее груди. Скоро ежевика закроет обзор. Медальон-трекер на шее снова зазвенел, очень тихо, приглушенный толстой тканью курты.

С колотящимся сердцем Ахилья поднесла подзорную трубу к глазам и направила ее прямо перед собой. Мерцающий предмет превратился в далекого сокола, крылья которого простирались на сотню футов. На вершине существа сидела фигурка в белой курте, ярко сиявшей на фоне голубого неба, а растрепанные ветром волосы были спутаны. Ираван поднял руку, и она уловила отблеск улыбки.

Ахилья засмеялась…

И тоже подняла руку…

Затем кусты ежевики сомкнулись, сплетаясь воедино.

Все еще улыбаясь, Ахилья повернулась и пошла прочь с террасы. По траве вдоль тропы вился жасмин, направляя ее обратно к храму.