Ахилья последовала за Ираваном вниз по земляному пандусу. Его рука в ее руке казалась горячей, слишком горячей, как будто у него был жар. Она рассеянно подумала о том, каким он проснулся в этом странном месте. Если бы не сине-зеленое мерцание, пробивающееся сквозь листву, архитектура могла бы быть похожа на архитектуру Накшара. Если бы не неестественное тепло, исходящее от него, Ираван мог бы бытьее Ираваном.

Она крепче сжала его руку.Он все еще мой, подумала она. Это место изменило его, каким-то коварным образом сделало его частью себя, но разве сама она не изменилась? Ее чувства казались более обостренными, но в то же время какими-то спокойными. Зеленая пыль закружилась вокруг, и Ахилья глубоко вздохнула, осознавая, что она рассеивается. За ее пределами ревела ярость земли. На них неумолимо надвигалась буря, и сердце учащенно забилось от внезапного ужаса. Краем сознания Ахилья уловила нарастающую панику, которая исчезла в мгновение ока, почти как воспоминание о важном сне, спрятавшееся за уменьшающейся безопасностью этого места. Они с Ираваном спустились по последней секции пандуса, держась за руки, и завороженно посмотрели туда, откуда появились.

Лестница закончилась туннелем с таким низким потолком, что Ираван почти касался головой земляного потолка. Туннель был слишком узким, и идти бок о бок было невозможно, свет здесь был тусклее. Они подождали у подножия лестницы, чтобы привыкли глаза, и Ахилье удалось разглядеть на стенах какие-то изображения, движущиеся, смещающиеся…

Ее глаза приспособились в тот момент, когда разум сформулировал мысль.

Резьба.

Она обменялась нервным взглядом с Ираваном и последовала за ним в туннель.

Стены туннеля, вырубленные прямо в камне, покрывала замысловатая резьба, сплошь состоящая из линий и спиральных узоров. Когда Ахилья приближалась, резьба сдвигалась, словно вытесняя краску. В сознании у нее, там же, где недавно вспыхнула паника, расцвели любопытство и изумление. Линии и спирали на камне колыхались, напоминая Ахилье о голограммах в гелиолаборатории, о книге, которую дал ей Ираван. При мысли о Дхруве и Накшаре боль усилилась, но затем отступила в угол, составив компанию нервозности и панике.

– Этоты делаешь? – прошептала она.

– Д-думаю, да, – так же тихо ответил Ираван.

– Но физически ты сейчас не создавал все это.

– Раньше мне тоже не приходилось этого делать. Я все еще учусь. Я… я попросил объяснить, что со мной происходит, чтобы понять, что мне делать дальше. Эти изображения, должно быть, и есть ответ пыли.

– Но эти изображения не имеют никакого смысла.

– Я… я не знаю, что еще можно попробовать сделать.

Ахилья мягко отстранилась от него, неуверенно протянув руки вперед.

В тот момент, когда она коснулась камня, резьба начала трансформироваться.

Из линий выросли изображения деревьев, сада, леса, затем целых джунглей.

Появились новые линии, которые превратились в крошечных человечков, их было сто тысяч: головы, плечи, глаза, целая цивилизация, растущая в джунглях на стене.

Рисунки уходили в глубь тускло освещенного туннеля.

Обменявшись еще одним взглядом с Ираваном, Ахилья двинулась дальше. За спиной она слышала его осторожные шаги.

Свет на резьбе менялся по мере того, как они углублялись, как будто солнце всходило и садилось снова и снова.«Это течение времени, – подумала Ахилья. – Вот что пыль пытается сказать нам». Люди менялись, их становилось все больше и больше в джунглях, изображенных на стене. Рождались дети, они росли, взрослели, жили, умирали. Джунгли процветали, тихие и спокойные, что казалось почти неестественным, и в них резвились и охотились животные. Ахилья узнала очертания странных зверей – слонов, тигров и других подобных им вымерших существ.

– И-ираван, – заикаясь, произнесла она. – Мне кажется, эти картины изображают нашу историю. Историю нашей цивилизации.

Глаза мужа расширились. Он молча кивнул, освещенный собственным светом, всего в шаге позади нее.

– Мне кажется, – сказала она, когда люди на картинках начали приручать джунгли. – Мне кажется, здесь изображеныдотраекторные времена, времена, когда не было никаких вспышек земных гнева и ярости, когда еще не было якш и наши предки жили в джунглях, в ашрамах, которые не зависели от архитекторов.

Сердце бешено колотилось в груди. А разум, казалось, был не в состоянии постичь это. Значит, существовали времена, когда не было земной ярости. Все это время она была права. Все истории, которые она читала, просто стерли эту эпоху, но если показанные пылью картины – правда, то земные гнев и ярость были неестественным явлением. Что могло стать причиной этих бурь? Уж точно не якши, как думали они с Ираваном, – на картинах не было никаких якш. Ахилья двинулась вперед быстрее, почти побежала, в спешке держась рукой за стену.

Она остановилась, когда изображения изменились.

Джунгли под маленькими человечками на картинах внезапно всколыхнулись.

Люди карабкались, бежали, умирали. Ломались деревья и ветви, пронзая тела, отсекая головы. Над землей неслись тучи пыли, врезаясь в маленькие хижины.

– Здесь, – прошептала она. – Первая вспышка земных гнева и ярости. Но почему она началась? Что ееспровоцировало?

Обитатели джунглей менялись от одной картины к другой, становились чудовищными. Казалось, что перехода не было: только что на одном изображении существа были самими собой, а уже на следующем они преобразились. Только что был тигр, а на следующей картине уже не настоящий тигр – вместо него массивный якша, похожий на тигра, в готовой к броску позе. Слон превратился в подобие слона – в слона-якшу, очень похожего на помеченного ею, за исключением интеллекта у него на лице, которое было почти человеческим. Круги вокруг радужки глаз существ мерцали кольца, указывая на экстатическое траектирование.

– Они… произошли от настоящих обитателей джунглей, – тихо сказала Ахилья, и в голове у нее ярко вспыхнуло осознание. – Думаю, что именно приступы земной ярости ускорили их изменение. Но это была не эволюция – не медленный путь эволюции. Это было похоже на… искру. Мгновенная трансформация. Гнев и ярость, я никогда не верила, что такое возможно. Значит, картинка в книге отображала реальность. Все происходило очень быстро. В этом истории архитекторов не лгут.

Пальцы Иравана нащупали ее руку. Она сжала их, но продолжила двигаться.

– Если эти животные превратились в якш, которые могли траектировать, – пробормотала Ахилья, – тогда это должно было произойти примерно в то же время, когда имы учились траектировать.

Изображения на стене подтверждали ее теорию. Вместо того, чтобы сдаться и быть раздавленными деревьями, некоторые люди начали управлять листвой, сплетая сине-зеленую паутину из звезд. Вдали от людей якши исчезли, скрытые листвой, превратившись в просто силуэты на заднем плане.

Ираван издал сдавленный звук.

– Это наша история. Наша…моя… истинная история. Первые люди-траектировщики.

– Думаю, что вспышки земных гнева и ярости каким-то образомнаделили людей способностью к траектированию, – ответила Ахилья, вспомнив дискуссию, которую они вели с Дхрувом и Наилей в ее доме за кухонным столом. – Мы говорили об этом в Накшаре – что траектория и земные гнев и ярость по сути связаны. Возможно, это было своего рода равновесие, обеспеченное природой. Земные гнев и ярость не только принесли нам бури, но и наделили архитекторов силой.

– Архитекторов, – пробормотал Ираван. – И якш.

Ахилья неопределенно кивнула, но продолжила идти. Она остановилась у следующей картины. Среди архитекторов выделялось одно лицо – юная девочка, на вид не старше десяти лет, как будто художник, ваявший скалу, решил обратить внимание на ее лицо. Девочка сплела сотню звезд вместе, высвободила линии своих созвездий, и в джунглях выросло больше листвы. Стоявшие вокруг неархитекторы громко подбадривали ее.

– Эта девочка, – сказала Ахилья. – Ираван, ее траектирование…

– Слишком сложное, – выдохнул он в ответ. – Не думаю, что я смог бы сделать такое сейчас.

Девочка выглядела моложе большинства начинающих архитекторов. И все же ее траектирование… На движущихся картинках Ахилья обратила внимание на сложные узоры, струившиеся по коже девочки, которых она никогда не видела у архитекторов.

Ираван подтолкнул ее локтем, и они снова двинулись вперед. На стенах появилось еще больше архитекторов, и кожа у них была сине-зеленой. И снова возникло единственное четкое лицо, на этот раз мужское. Ахилья крепче ухватилась за Иравана, и они поспешили дальше по туннелю.

На стенах вырастало все больше обнесенных стенами ашрамов. Джунгли клокотали все чаще и чаще, но всегда отчетливее других проступало только одно лицо, иногда женское, иногда мужское, иногда неопределенное.

Свет смещался, и Ахилья поняла, что видит очередной период времени. Вспышки гнева и ярости становились сильнее, появлялось все больше архитекторов, плетущих паутину из звезд, и все больше граждан, занимающихся вопросами устройства жизни в ашрамах.

Ахилья взглянула на Иравана.

– Думаю, здесь имеется подтверждение того, что мы изучали в Накшаре. С тех пор, как на земле начали возникать вспышки гнева и ярости, они увеличивались по продолжительности и частоте. Последовательная, но не линейная закономерность.

Он ничего не ответил, только крепче сжал ее руку.

Ахилья отвернулась к стене, не отрываясь от формирующихся картин. Ее сердце выбивало в груди дробь. Где-то на заднем фоне у нее мелькала мысль, что надо записать этот опыт для потомков, но мысль была такой далекой, а сама она едва успевала следить за чудом каждого мгновения.

На следующем изображении небольшая группа архитекторов окружила молодое деревце. То же изображение росло по всей стене, тысячи молодых деревьев в тысяче разных уголков джунглей. Базовые деревья – деревья-основы со встроенными древними разрешениями. В одной группе выделялось лицо невысокого мужчины, и было в нем что-то до жути знакомое.

Однако теперь, впервые, от архитекторов и их обнесенных стенами ашрамов отделились небольшие группы и направились обратно в джунгли. Около дюжины групп, в которые входили архитекторы и обычные граждане, повернулись спиной к ашрамам, и в их позах читались гнев и бунтарство. Они остановились, и там, где они стояли, замерцала пыль.

Ахилья схватила мужа за руку.

– Что это значит? – спросил Ираван.

– Это момент выбора, – ответила Ахилья, сердце у нее учащенно забилось. – Эти новые группы отправились в джунгли, чтобы найти альтернативный способ выжить. Ираван, я была права. Должно быть, это те группы, которые пытались найти способжить в джунглях до того, как была открыта возможность полета. Они, должно быть, создавали обиталища.

Глаза у Иравана расширились.

– Ты хочешь сказать, что прямо сейчас в джунглях могут быть другие человеческие существа? Целая человеческая раса, которая произошла от этих людей?

– Нет.

Ахилья указала на то место, где остановились создатели обиталища. Приступы земных гнева и ярости наступали и отступали. Пыль мерцала, площадь занимаемой ею окружности удручающе сужалась, пока не остался только один единственный мерцающий пузырь, который тоже сжимался с течением времени.

– Постоянные вспышки гнева и ярости уничтожили обиталища. Именно это происходит сейчас и с нашим, последним в своем роде. В конечном итоге выжили только те группы, которые внедрили деревья-основы. И если я права, то следующие несколько изображений покажут…

Они поспешили сделать несколько шагов вперед, затем остановились в шоке. Яснее и быть не могло.

Полет.

Молодые деревья-основы были окутаны листвой. Каждое деревце выросло высоким, великолепным, обнимая своими ветвями сотню человек. Они изумленно наблюдали, как почти тысяча деревьев-основ взмыли в небо, унося с собой сотни людей, в то время как другие разбивались и падали в разрушающие все живое джунгли. Здесь на этих стенах была начертана их история. Здесь, воистину, было показано, как они поднялись в небеса.

Ахилья взглянула на Иравана и увидела блестевшие в его глазах слезы.

– Почему так много архитекторов предпочли летать, вместо того чтобы попытаться создать обиталища в джунглях? – спросила она. – Не сомневаюсь, что обиталища имели больше шансов на успех. У них была технология для их создания. Полет, конечно же, был чудом, но и риском. Он был прыжком в неизвестность. Может, им было ясно, что обиталищам рано или поздно придет конец? И они просто подстраховались, предусмотрев вариант с полетом?

– Нет, – ответил Ираван глухим голосом. – Нет, Ахилья, в те времена архитекторам запрещали выходить в джунгли. Группа, которая ушла в джунгли – те, которые создавали обиталища, – они восстали против ашрамов, чтобы заниматься этим. Создатели обиталищ… среди них были и архитекторы, и обычные граждане… А полет не был подстраховочным вариантом. Это было политическое решение.

– Что за политическое решение?

– Решение, связанное с экстазом.

Ираван медленно двинулся вперед и коснулся каменной стены.

Изображение мгновенно сфокусировалось на единственном летающем ашраме.

Внутри него появился тот же самый человек, который ранее вместе с другими архитекторами траектировал дерево-основу в джунглях. Он был невысокого роста, и его облик показался Ахилье знакомым, хотя она не могла сказать, откуда взялось это ощущение – изображение состояло из одних черточек и уголков, оно было слишком абстрактным и лишь намекало, что это вообще мужчина.

Ираван коснулся изображения, и мужчина сменился юной девушкой.

Ашрам тоже изменился, став больше, зеленее.

Ахилья в замешательстве взглянула на мужа.

На этот раз вперед вышел Ираван и возглавил их шествие вдоль стены, увлекая ее за собой. Фокус сместился с ашрамов на одного человека. Юная девушка на изображении превратилась в мужчину, потом стала еще одним мужчиной, затем двумя женщинами подряд, и все это время ашрам рос и менялся. Казалось, этот человек был неподвижной точкой на картине, пережив сотню, нет, пять сотен трансформаций, по мере того как вокруг них в полете росла цивилизация…

А затем картина прояснилась, двусмысленность исчезла, и стало все ясно.

Это снова был мужчина, высокий, тени падали на него таким образом, что у Ахильи сложилось отчетливое впечатление, что у него темная кожа. Он стоял в тени дерева-основы, и на самых высоких ветвях вращался Диск. Мужчина пристально смотрел на что-то, по его коже струились, меняясь, узоры. Она узнала бы его позу в толпе из миллиона человек.

Ахилья повернулась к Иравану.

– Это ты, – тихо сказала она.

–Все они – это я, – сказал он, и его голос гулко прозвучал в туннеле. – Каждый человек с четко видимым лицом. Мы только что видели мою личную историю. Историю одного из первых архитекторов, когда они только появились, с тех самых времен, когда траектирование только зарождалось.

Ахилья медленно кивнула. Перерождение было жизненным фактом. Мертвые тела питали ашрам, становились растительной материей, которая, в свою очередь, становилась пищей, поддерживающей и созидающей граждан, и сознание переходило из одного состояния в другое. Никто по-настоящему не помнил прошлых жизней, но какое это имело значение? Ираван был всеми этими людьми раньше, но теперь он был Ираваном. Он принадлежалей. Паника в ее голове затрепетала сильнее, как пойманная птица. Ахилья сжала его теплые руки в своих, внимательно наблюдая за ним.

Ираван траектировал, и узоры на темной коже извивались подобно спиралям.

Полумрак туннеля рассеялся.

На этот раз засветилась вся стена.

И Ахилья увидела его – кружащего над пестрыми картинами – якшу-сокола, парящего в небесах на стене.

С течением времени крылья якши росли, причиняя ему боль в полете. Он парил над прошлым Иравана, над другими мужчинами и женщинами, которыми он был, он парил по бесконечной петле, пока – достигнув чудовищных размеров – не завис прямо над изображением самого Иравана, когда тот стоял в сооружении, которое могло быть только храмом Накшара, и смотрел вслед Ахилье, отправляющейся в экспедицию.

Она медленно повернулась к мужу, чувствуя холод в сердце.

– Что это значит?

Ираван коснулся изображения якши-сокола на камне, и в его глазах застыли слезы.

– Резонанс. Это был зов. Зов, который я не увидел,не почувствовал, потому что был слишком слеп. Сокол траектировал годами, столетиями, с тех пор, как сформировался сам, с тех пор, как сформировался я. И траектируя, он издавал… вечный остаток – константу – рагу… Резонанс.

– Константу Накшара, – сказала Ахилья, понимая, о чем он говорит. – Рагу, которая не рассеивается в пространстве. Которая высвобождается каждый раз, когда архитектор траектирует, которая у каждого архитектора своя.

– Да, – сказал Ираван. – Уникальный зов. Уникальный оттенок синего. Константа Накшара, Резонанс, Рага пробуждения. Назови как хочешь, но это одно и то же. Каждый архитектор высвобождает ее каждый раз, когда траектирует, и это его зов к якше – зов архитектора кего якше. И каждый якша тоже высвобождает рагу, просто мы всегда слишком боялись услышать зов нашего якши.

Сердце Ахильи глухо забилось в груди.

– Ираван, константу Накшара издают архитекторы, а не якши…

– Они тоже архитекторы, Ахилья. Ты видела резные изображения на стене. Обитатели джунглей превратились в якш в то же время, когда люди стали архитекторами. Способность к траектированию, должно быть, развилась у обоих видов одновременно.

– Но…

– Вот почему никто другой не смог ощутить Резонанс. Это был уникальный зов, которым сокол призывалменя и только меня. А я игнорировал его. Я игнорировал его столько жизней.

Ираван склонил голову, тяжело дыша.

Ахилья положила руку ему на спину, и сердце у нее сжалось от невыразимого ужаса.

– Почему якши и архитекторы должны быть связаны таким образом? Ты говоришь о связи длиною в несколько жизней. Даже если предположить, что существовал период, когда архитекторы и якши находились в симбиозе, эти отношения не смогли бы продлиться в течение столь долгого периода разрушения. Во всяком случае, между конкретными человеком и якшей. Это указывало бы на гораздо более глубокую взаимосвязь, на нечто, выходящееза рамки наших самых смелых теорий.

Плечи Иравана вздрогнули, и от гнева свет траектирования у него вспыхнул ярче.

– Более глубокая взаимосвязьсуществует, и мы это знали. Первые архитекторы – кем бы я ни был тогда – Аскаветрой, или Мохини, или кем-то другим – они – я знал это. Вот поэтому взаимодействие с якшами и запретили в те стародавние времена. Поэтому запретили и сами джунгли. В конце концов мы вообще забыли о якшах. Все записи были стерты, вместе с данными о группах мятежников.

Желудок у Ахильи сжался.

– Зачем запрещать информацию о якшах? Зачем нужно было рисковать, отправившись в полет, просто для того, чтобы исключить якш, когда на карту было поставлено выживание?

– Потому что на карту было поставленоих выживание, – сердито сказал он. – Их образ жизни. Их способности траектировать. Траектирования как такового никогда не должно было быть. Это был ошибочный ресурс. Ложный шаг в темноте.

– Ираван… траектирование разработали в качестве защиты от гнева и ярости земли…

В глубине его черных глаз снова вспыхнуло гневное пламя.

– Ты только что видела эти изображения в туннеле, Ахилья. Маленькая девочка плела сложные лабиринты, создать которые сейчас не под силу даже Старшему архитектору. Небольшая группа архитекторов однажды создала дерево-основу с встроенными разрешениями, а теперь нам нужны целые Диски с архитекторами Лабиринта только для того, чтобы управлять ашрамом в полете. Мы не способны на такое траектирование, потому что траектировать стало сложнее не только в течение последних нескольких месяцев – оноусложнялось всегда, с момента создания. Мы всегда предполагали, что упустили несколько трюков, но правда в том, что семя распада живет внутри самого траектирования.

Сердце Ахильи билось где-то в горле. Она почувствовала, что на них надвигается мучительный момент, когда они все поймут, когда наступит ясность.

– Если нам не суждено было стать траектировщиками, – спросила она, – тогда зачем мы развили эту способность? Почему эволюционировали в этом направлении?

– Я вижу только одно объяснение, – сказал Ираван, сжимая руку в кулак. – Мы эволюционировали и получили способность траектировать только для того, чтобы обнаружитьэкстаз. Это естественный процесс, точно такой же, как у якш. Они никогда не траектировали, Ахилья, потому что их траектирование – это всегда супертраектирование. Наша способность траектировать должна была открыть путь к экстазу. Та маленькая девочка, которую мы видели, – это был я, но поскольку я так и не достиг экстаза, мне становилось все сложнее траектировать на протяжении всех моих жизней, как будто давление росло. Я уверен, что каждый архитектор, почувствовавший, что ему все сложнее траектировать, игнорировал экстаз в прошлых жизнях. А те, кто в конце концов обрел экстаз… что ж, мы отсекли у них эту способность. Вот и все.

Ахилья уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова. Ее пронзил ужас от того, что он говорил, и глаза наполнились слезами.

Ираван ударил кулаком по стене.

– Вот почему, что бы мы ни пробовали, архитекторам всегда грозил экстаз. Вот почему правила траектирования настолько условны. Потому что нашим конечным пунктом назначения всегда был экстаз. Экстаз должен был стать нашим истинным состоянием. Но, как только мы приближались к нему, мы отсекали сами себя.

Разум у Ахильи помутился. Все архитекторы, у которых когда-то отсекли эту способность… их жизни просто принесли в жертву…

Она снова увидела сидевшую на стуле Майю и струйку слюны, свисавшую у нее из уголка рта.

Она увидела Бхарави, которую задушила спираль-трава.

И она увидела Иравана, который умолял принять его назад, обещая, что он станет тем, кем она хочет его видеть.

Она заговорила, и голос у нее дрожал.

– Экстаз – это необузданная сила. Зачем архитекторам лишать себя этой силы, ограничивать себя? Особенно, если они все это знали?

– Потому что экстаз меняет тебя, – сказал Ираван, уставившись в стену. – Бхарави пыталась рассказать мне об этом. Она сказала, что разрушит все, что мы построили, что пути назад не будет. Возможно, она приземлила ашрам, потому что хотела объединиться со своим якшей. Она спрашивала меня, что я потерял, имея в виду моего якшу – возможно, надеялась, что я именно так и отвечу. И она сказала, чтобы я следовал собственной моральной интуиции, и была права. Когда поднимаешься по тропе в гору на пути к ясности,все становится ясным – включая твой самый большой позор.

Пылающий свет экстаза достиг его глаз, словно внутри разгорался огонь. Он стоял, грудь у него вздымалась, по лицу текли слезы. Ахилья гладила его по спине, слезы текли и по ее лицу. Она пожалела, что вообще ушла из рощи с ее мерцающей пылью.

– Что же это за знание, которое может быть настолько ужасным, – прошептала она, – что архитекторы предпочли ему отсечение? Что отказали себе в истинной силе экстаза? В более глубокой связи со своим якшей?

Ираван снова сжал ее руку в своей, и исходящее от него тепло окутало ее…

– Давай выясним это, – мрачно сказал он и начал траектировать.

В тишине раздался взрыв, и туннель исчез.

Ахилья испуганно ахнула, когда камень вокруг нее рассыпался мягкой зеленой пылью, заполнив все поле зрения. Она не знала, как долго это продолжалось – возможно, это был всего лишь глубокий вдох…

Пыль заискрилась, затемисчезла.

Они погрузились в глубокую тьму, впервые оказавшись в настоящей темноте в этом странном обиталище. Тьма приглушила и свет Иравана, и теперь от него исходило лишь сумеречное свечение. Ахилья моргнула и прищурилась. Она могла различить очертания в колыхающихся тенях. Трава хрустела у нее под ногами.

– Что ты сделал? – прошептала она.

– Привел нас к ясности, – тихо сказал он.

– Где мы?

Он не ответил, но его рука уверенно сжала ее ладонь.

– Ираван, эта тьма… – нервно сглотнула Ахилья. – Ты мог бы создать свет.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как он покачал головой.

– Думаю, лучше их не беспокоить.

Ахилья нахмурилась, не понимая. Зрение приспособилось к тусклому освещению, исходящему от Иравана, и вокруг выросли тени, похожие на огромные холмы…

Они были не одни.

В темноте сверкнули чьи-то глаза, огромные глаза: желтые, зеленые и красные.

Якши.

Во рту у Ахильи пересохло, и сердце так сильно колотилось в груди, что она думала, оно разорвется.

Ираван шагнул вперед, в темноту, нащупывая собственный путь.

Ахилья старалась держаться поближе к нему, дрожа против обыкновения, когда темноту заполнило рычание. Раньше она не испытывала страха перед якшами и даже отважилась изучать их, но сейчас… сейчас она знала, что они истинные архитекторы, траектировщики высочайшего уровня – сложные существа, и потому никак не могла перестать дрожать.

Что-то дышало прямо возле ее уха, кто-то большой и тяжелый находился совсем рядом. Один раз она увидела бивень с прикрепленным к нему предметом, напоминающим гелиотрекер, в другой раз – пасть, полную острых зубов.

Ахилья вцепилась в руку Иравана, и он обнял ее, но продолжал идти, не обращая внимания на рычание, заполнившее темноту. Она представила, как они идут по бесконечной пещере, полной гигантских спящих якш, хотя не видела ничего, кроме травы под ногами, подсвечиваемой с каждым шагом. Тропинка вела вверх, и они начали подниматься. Ахилья смотрела прямо перед собой. Она сосредоточилась на том, чтобы держаться за Иравана, стараясь не дергаться так сильно, как подсказывало тело…

Ираван остановился.

Его свет стал чуть ярче.

Они поднялись на холм с плоской вершиной, поросшей травой. Блеснуло серебро, а затем до Ахильи донесся шорох. Это раскрылись, а затем расправились крылья, и Ираван засветился ярче. Ахилья прищурилась. Менее чем в двадцати футах от них, на каменистом выступе, сидел…

Гигантский якша-сокол.

Несмотря на то, что Ахилья была готова к встрече с гигантом, размеры существа ошеломили ее. Птица возвышалась над ними, как огромное здание. Она развернула серебристо-серые плечи, затем расправила величественные крылья. Якша смотрел на них обоих сверху вниз, сверкая черными глазами, а в зрачках у него формировались круги.

Ахилья замерла.

Он собирался траектировать.

– Ираван, – начала она в ужасе.

На коже Иравана вспыхнул свет, и спиральные узоры слились с изящными узорами, похожими на крылья.

Якша закричал, издав высокий, леденящий душу звук.

Неподалеку от него из травы вырвался вихрь ослепительного сине-зеленого света и взмыл в небо. Казалось, у него нет ни начала, ни конца.

– Оставайся здесь, – сказал Ираван и отпустил ее.

Он двинулся вперед, не сводя глаз с птицы. А птица – всего лишь тень в темноте – тоже устремилась к вихрю света.

– Нет, – выдохнула Ахилья и рванулась вперед, чтобы последовать за ним, но была не в состоянии пошевелиться.

Из пола выросли лозы, обвиваясь вокруг ее ног.

– Все будет хорошо, – сказал Ираван. – Все будет хорошо, любовь моя.

– Ираван, НЕТ!

За спиной у Ахильи раздалось рычание, ее крики и вихрь разбудили дремлющих якш. Ираван и сокол приблизились к клубящемуся сине-зеленому свету.

Ираван нащупал веревку вокруг талии, которая связывала его с ней. Ахилья пошарила в сумке, выхватила мачете и рубанула по лианам, опутывавшим ее ноги.

– Ираван,НЕ НАДО, – закричала она. – Ты не знаешь, что произойдет!

Он уже почти развязал узлы и находился всего в нескольких футах от мерцающего вихря.

–Ираван, – закричала Ахилья, нанося быстрые удары мачете, но он проигнорировал ее и целеустремленно зашагал вперед.

Он был почти у вихря и возился с последним узлом, натяжение веревки ослабло.

Ахилья обрубила последнюю лозу, пнула ногой остатки и бросилась вперед. Она протянула руку, чтобы ухватиться за курту и оттащить Иравана. Сокол заклекотал, сверкая глазами…

По вытянутой руке Ахильи, вспыхнув, поползли языки пламени, обжигая изнутри…

Она закричала от боли, потеряла равновесие и врезалась в Иравана.

И вместе они упали в сине-зеленый свет.