Ираван сосредоточил на ней взгляд. Она сидела в нескольких дюймах от него, но не прикасалась к нему, хотя он был уверен, что всего мгновение назад она проводила руками по его волосам.

Испуганный, он тоже не шевелился.

Он просто смотрел на нее, не отводя глаз, пока он не исчез, покаона не исчезла. Он ждал на перепутье горной тропы, видел себя там – стоящим в вечной муке выбора. Было ли это видение в другой жизни? Прожил ли он ее уже? Был ли он… действительно он?

Длинные волнистые волосы Ахильи были распущены и ниспадали до талии. Ее терракотовая кожа светилась жизненной силой и здоровьем. И эти большие глаза, красивые, бездонные, смотрели на него настороженно, светясь умом. Теперь оба запястья у нее были украшены браслетами из бусин рудракши, по несколько штук на каждом, еще больше бусин выглядывало из-под курты на шее.

– Это все происходит сейчас? – прошептал он наконец.

Она наклонила голову.

– Да, – удивленно ответила она, и голос у нее прозвучал так, словно она знала ответ, но не знала вопроса. – Да, думаю, это сейчас.

– И ты – настоящая?

– Аты? – спросила она вместо ответа.

Тогда он схватил ее и поцеловал. И в ее объятиях почувствовал собственную прочность. От нее пахло жасмином и сандаловым деревом, и когда он вдохнул эти ароматы, его легкие расширились, обрели форму,полностью раскрылись.

Она поцеловала его в ответ с таким самозабвением, которого он никогда не чувствовал в ней раньше. С ней что-то произошло, безмолвная метаморфоза. Она стала Ахильей, которая сейчас была сама собой больше, чем когда-либо прежде, и, следовательно, больше принадлежала ему – она сталаего Ахильей, наконец.

Они раздели друг друга, но это было не от вожделения, а от открытия. Их руки блуждали повсюду, сжимая каждую мышцу, касаясь каждого дюйма кожи. Ираван наблюдал, как его пальцы пробегают по ее волосам, наблюдал, как они перебирают спутанные пряди. Тяжесть присутствия,материальности, опустилась на него под ее прикосновениями. Это было так, будто чувства заново осознали свое предназначение, и тяжесть этого тела, его тела, вновь заявила о себе. Эти двое вместе подошли друг к другу, совпали друг с другом, спешки не было, было только сейчас, настолько, насколько это вообще возможно.

Когда они оторвались друг от друга, Ахилья тяжело дышала, как и он, они оба запыхались. Одно это казалось таким странным, таким естественным, что внутри Иравана воцарился странный покой от осознания того, что этоправильно и так, как должно быть. Его лоб коснулся ее лба. Ее плечи задрожали под его руками.

– Ираван, – прошептала Ахилья ему в губы. – Мне кажется, архитектура наблюдает за нами.

– Нет, – сказал он. – Не наблюдает. Не может она быть столь низменной. Это что-то… другое.

В нем росло желание рассмеяться. Ахилья никогда не отличалась скромностью, особенно когда дело касалось их близости, и он едва ли сопротивлялся этому, когда был в настроении заняться любовью. Роща очень сильно напоминала ту, в которой они поспешно раздели друг друга, прямо перед их ожесточенной ссорой.

Возможно, она думала о том же самом, об абсурдности возвращения в место, которое так сильно походило на то, где все случилось много месяцев назад. Ахилья глубоко вздохнула.

– И что нам теперь делать?

Голос у нее больше не дрожал, а звучал… довольно.

Ираван потянулся за своей одеждой, но его взгляд упал на кожу, впервые отметив ее цвет. Он уставился на свои руки и ноги, опустил взгляд на грудь. В сверкающей пыли этого места он сразу не заметил, но теперь обратил внимание, что она светилась сине-зеленым светом траектирования – траектирования в экстазе.

В его первом восприятии Ахилья смотрела на него. Она уже снова оделась. Рукава у нее были закатаны так, как это часто делал он, чтобы было удобнее носить бусины рудракши на руках.

Во втором восприятии – в экстазе – Ираван парил во тьме Глубины. Он призвал Момент, и тот появился как капля росы, похожая на глобулу с бесконечным количеством звезд. Он уже чувствовал себя в Глубине вполне комфортно, как будто исследовал ее всю жизнь. Неужели его восприятия разделились без его ведома?

– Ты весь светишься уже какое-то время, – тихо подтвердила Ахилья.

– Давно? – спросил он, все еще обнаженный.

Она издала звук, в котором было недоверие пополам с удивлением, как будто в его вопросе не было смысла.

– С тех пор, как мы в последний раз были вместе в Накшаре. Ты что-нибудь помнишь?

– Слишком много, – ответил он.

Очень медленно Ираван надел курту и брюки. Его второе восприятие в Глубине казалось до жути знакомым.

– Я помню нас в Накшаре. Ашрам разваливается на части. И… якшу-сокола. Что случилось с ашрамом?

Она наклонила голову, обдумывая ответ. Затем, пристально глядя на него, явно наблюдая за его реакцией, рассказала об опаленном усохшем дереве рудракши, о сделке, которую заключила с Айравом, о своем бегстве сквозь ярость земли и о последствиях этого действия.

– Возможно, они все уже мертвы, – тихо сказала она. – Наверное, мы никогда не узнаем. А может, Рейкшар добрался до них вовремя. Надеюсь, так оно и было.

– Они не мертвы, – сказал он. – Я видел их – все ашрамы-побратимы, они борются за жизнь. Им осталось всего несколько дней. А некоторым – часов.

Она не спросила, откуда он это знает. Она выглядела почти равнодушной к новостям, о которых говорил он. Ахилья всегда была упрямой и храброй – гораздо упрямее и храбрее него, но она никогда не была жестокой. И он подумал:«Все это превратило тебя в нечто ужасное и прекрасное одновременно».

– Ты пришла искать меня, – тихо сказал он.

– Ты просил меня не оставлять тебя.

– Я просил тебя остаться.

– Да, – ответила Ахилья, не сводя с него глаз. – И я решила проигнорировать эту просьбу.

Ираван невольно улыбнулся.

Она оттянула один из его рукавов и провела легкими, как перышко, пальцами по его руке.

– Твои траекторные татуировки в Накшаре… они были другими. Не лозы и листья, как у обычных архитекторов. Они были похожи на…крылья. Почему они изменились?

Ираван стоял, глядя на искры, мерцающие на его темной коже, но он также стоял на перепутье по дороге к горной вершине. И после вопроса Ахильи на горной тропе раздался глубокий рокот, похожий на начало схода лавины.

– Они как-то связаны с якшей, – сказал он.

– Полагаю, все это место связано, – сухо ответила она. – И все же я не видела ни одного.

– Они здесь… совсем рядом. Думаю, пока просто не хотят, чтобы их видели.

Во взгляде Ахильи вспыхнуло любопытство.

– Откуда ты вдруг так много знаешь. Из-за экстаза?

Он сглотнул.

– Да. Думаю, из-за него. Теперь у меня есть воспоминания – о далеком прошлом, о жизнях, прожитых раньше. И то, что я знаю о траектировании… – он глубоко вздохнул. – За Моментом находится место, называемое Глубиной. И там я могу призвать Момент – как если бы это была капля воды, подвешенная в бесконечном пространстве небытия. Я знаю, где в этом Моменте находится каждая звезда, каждая возможность. Думаю, что такое глубокое знание Момента… это особенность экстаза.

– Значит, мы никогда не сможем вернуться в Накшар?

– Нет… думаю, что я не смогу.

Ни его признание об экстазе, ни мысль о том, что они навсегда покинули ашрам, казалось, не смутили Ахилью. Она кивнула, она уже знала это, и его слова были просто подтверждением. В Ираване забурлил глубокий источник любви, наполняя его сердце. В глубине души он вспомнил Вишвама, Радху и Таруина, всех мужей, жен и партнеров, которые когда-то у него были, они мерцали, как зеленая пыль, среди которой он стоял. Почти все были рождены со способностью траектировать. Был ли кто-нибудь из них таким же замечательным, как Ахилья?

Она не заметила его удивления. Ее руки продолжали засучивать ему рукава, изучая руки, там, где кожа была самой светлой.

– Это не похоже на экстаз Бхарави.

– В ашрамах никогда по-настоящему не понимали экстаз. Они лишали экстатиков их способностей, пока экстаз не зашел слишком далеко.

– Но должны же быть какие-то критерии. Пределы. Ограничения. Какие-то показатели мощности.

– Самый неопровержимый показатель – это если архитектор нарушает известные и изученные ограничения траектирования.

– Какие именно?

– Их бесчисленное множество. Это и наблюдения за невозможностью, изученные и пересмотренные, и, таким образом, понятые как основные заповеди. Например, изменение разрешений, которые внедрены в деревья-основы. Например, обладание силой, достаточной для манипулирования растениями вопреки комбинированному траектированию архитекторов Лабиринта. Или силой, достаточной для траектирования высшего существа.

Ахилья кивнула, все еще изучая его руку.

– Это объясняет, как ты исцелился. Ты, должно быть, использовал экстаз на себе. Ты траектировал себя – высшее существо.

– Да. Между нашими телами и траектированием существует физическая связь. Что-то, что способствует появлению траекторных татуировок и остаточных шрамов, что-то, что может сжечь вены, если архитектор переусердствует. Чайя изучает эту область в течение нескольких лет, но я считаю, что истинные ответы кроются в экстазе. Думаю, именно так Бхарави исцелила себя.

Ираван вспомнил то, что в хаосе той ужасной ночи не пришло ему в голову. Он ударил Бхарави веткой с такой силой, что мог запросто размозжить ей голову, но она не только выжила, но и полностью пришла в себя, когда очнулась. А до этого… она, должно быть, сломала браслет из исцеляющей ветви и нарушила клятвы, которые давала как архитектор Лабиринта, чтобы посадить Накшар в джунглях во время ярости земли. Сам он тоже оправился после нарушения клятвы исцеляющей ветви. Даже несмотря на вмешательство Чайи, это нарушение должно было сильно повлиять на него, заставив заболеть после того, как он сломал браслет, но он не почувствовал никаких последствий до прибытия в обиталище, как будто экстаз наградил его пассивной способностью к самоисцелению.

Ахилья выглядела задумчивой.

– Если Бхарави преодолела эти ограничения, то, может, и ты сможешь?

Ираван нахмурился.

– Я… я не знаю. Почему? Почему ты об этом спрашиваешь?

– Это место… – Ахилья взмахнула рукой и смахнула немного зеленой пыли, парившей по роще. – Оно разваливается на части, количество пыли уменьшается, но, несомненно, оно реагирует на траектирование якш. Если экстатическое траектирование похоже на их траектирование, а я считаю, что так и есть, то, может, ты сможешь как-то траектировать здесь…

– Я не знаюкак.

– Не думаю, что это сильно отличается от обычного траектирования. Может, принципы те же самые?

– А может, совсем другие. В конце концов, траектирование – это совсем не то же самое, что энергия Икс. Дхрув сказал, что у них разные энергетические сигнатуры.

– Мы никогда не узнаем, пока ты не попробуешь, верно?

– Я… Ахилья… – Ираван схватил ее за руки и склонился над ними, словно в молитве. – Мне страшно, – тихо признался он.

Она приподняла его подбородок так, чтобы он встретился с ней взглядом.

– Почему? Здесь нет архитектуры, которую можно было бы разрушить в экстазе. Это идеальное место, чтобы попробовать.

Он заколебался. Стоя на перепутье горной тропы, он знал, что любое принятое сейчас решение подтолкнет его в том или ином направлении. Он ясно видел, каким будет его путешествие по любому из этих путей. На первом пути будут Ахилья и жизнь, какой бы короткой она ни была, богатая опытом и эмоциями, а после смерти еще много жизней.

Но на другом пути его ждутответы.

Как только он сделает шаг, вернуться назад будет нельзя. Развилка больше не появится.

– Дело не в разрушении, – сказал он, сглотнув. – Мне кажется, если я пойду по пути экстаза… Ахилья, я думаю, это каким-то образом изменит нас обоих – и тебя, и меня. Пути назад не будет.

Услышав это, она отшатнулась.

– Тогда мы останемся здесь, в этой роще. Подождем, пока она не исчезнет. Будем вместе, пока не возродимся.

Он пристально посмотрел на нее.

– Ты бы сделала это? Ради меня?

– Не ради тебя. Ради себя. – Она слегка улыбнулась сардонической улыбкой, как в шутке для посвященных. – Но это действительно то, чего ты хочешь?

Ираван представил себе… жизнь, прожитую в роще, в ожидании смерти. Готов ли он к этому? Мог ли он так легко принять судьбу, когда в земную ярость будут падать ашрамы? Когда и сами они неизбежно погибнут? И его взгляд вернулся к ней – прекрасной, удивительной, бросающей вызов Ахилье.

– Нет, – признался он наконец. – Это не то, чего я хочу.

Она улыбнулась. Она, конечно, знала это.

Ираван вздохнул.

– Хорошо. Давай, я попробую.

Ахилья отошла, собирая все, что было разбросано по роще: гелиотехническое оборудование, гелиопланшет, медальон-трекер, идентичный тому, что висел у него на шее. Она запихнула все это в сумку, затем подошла к нему, держа в руках два конца веревки. Она начала обвязывать один конец вокруг его талии.

– Просто на всякий случай, – пробормотала она.

Ираван наблюдал за ней, ничего не говоря. Он исследовал накладывающиеся друг на друга восприятия. Как и когда он траектировал, в первом восприятии он увидел Ахилью такой, какой она была в данный момент. Она обвязывала веревку у него вокруг талии, затягивая ловкими пальцами узлы. Во втором восприятии он увидел ставшую уже знакомой тьму Глубины экстаза.

И все же…

Он осознал…

Ни в одном из этих видений он не стоял на перепутье горной тропы.

Значит, былотри восприятия.

Существовало еще одно – третье – место, как постоянный фон для двух других.

В этом третьем месте он увидел лабиринт собственного сознания. Здесь он смотрел глазами якши-сокола, видел свое сознание, жил и умирал тысячу раз и даже больше. Эта…необъятность, этот… этот Эфир – он существовал за пределами Момента и Глубины, мерцая и обжигая его за бровями. Внезапно Ираван смог выделить все те моменты, когда он был им захвачен. Несколько недель назад, когда сражался с магнарутом в джунглях во время ярости земли, он воспринимал этот Момент не как неподвижную реальность, а как бушующую бурю. В библиотеке, когда чуть не умер, – он парил в бесконечном пространстве небытия, наблюдал за Накшаром, за яростью земли и увидел за ее пределами ужасающую картину разрушающегося существа. Прямо перед нападением на ашрам, когда он увидел якшу-сокола, когда стал им…

Все это произошло в третьем восприятии – в Эфире.

И сейчас, стоя в этой нереальной роще, Ираван задрожал с головы до ног, когда на него обрушилась истина этого знания. Он увидел себя на горе, как он поднимает ногу и делает шаг на путь ясности.

От шока у него по спине пробежал холодок.

Первый путь исчез, забрав с собой обещание Ахилье и все его непрожитые жизни.

Он потрясенно выдохнул – это был путь к смерти, окончательной, необратимой смерти; не будет у него больше никаких жизней, а будет действительно неминуемый конец.

Не подозревая о выборе, который сделал Ираван, Ахилья закончила обвязывать его веревкой. Другой ее конец она обмотала вокруг себя, чтобы они могли двигаться, но не смогли разделиться.

Очень осторожно Ираван высвободил Глубину.

Он дернулся, когда два других его восприятия рухнули. Теперь он был только в роще – он стоял, наблюдая, как его жена завязывает сложные узлы на веревке. Эфир померк, превратившись в размытое пятно, как будто он видел его с большого расстояния. Он споткнулся о него, пробираясь вперед и вверх, к вершине горы.

Содрогнувшись, Ираван снова нащупал Глубину в сознании. Она возникла прямо рядом с Моментом – две пустоты вместо одной, и Момент наполнился булавочными уколами звезд, а Глубина – непроницаемой чернотой.

Он понял, что существует способ перемещаться из Момента в Глубину и наоборот, тонкий канал небытия, соединяющий две пустоты.

И все же Эфир, несмотря на колеблющийся образ, оставался вездесущим, как будто накладываясь на пустоты, проглядывая сквозь них. Было ли третье восприятие пространством, существующимза пределами любого траектирования – в экстазе или какого-нибудь еще? Значит ли это, что те, кто не владеет даром траектирования, тоже могут ощущать Эфир? Был ли у него там контроль? Он едва понимал Глубину, а Эфир был больше, намного больше.

Ахилья подошла к нему, протягивая руку. Он сжал ее в своей.

– Не отпускай.

Крепко держа ее за руку, Ираван нырнул в зияющую черную пустоту Глубины. Он призвал Момент – подумав о нем. Одновременно собрал в себе энергию экстаза. Из его пылинки вырвался тонкий золотой поток света. Он направил его в Момент, целясь туда, где, как он знал, существовали звезды зеленой пыли. Золотая струя ударила и…

Мерцающая зеленая пыль застыла перед ними, не двигаясь.

Они оба стояли в мерцающем мире застывших частиц.

– Она так никогда не делала, – зачарованно выдохнула Ахилья.

Она протянула руку, чтобы коснуться ближайших искорок, но рука прошла сквозь замерзшую пыль. Ираван последовал ее примеру и отпрянул. Ончувствовал частицы, теплые и каким-то образом пульсирующие, живые. Он обменялся нервным взглядом с Ахильей.

– Чтоэто? – спросила она.

– Думаю, она похожа на якш. Она существует на более высоком уровне сознания, чем люди, поэтому архитекторы никогда бы ее не заметили. Но эта пыльповсюду. Повсюду в Моменте.

Ираван сглотнул, представив усеянную звездами вселенную Момента гораздо более суматошной и сложной, чем он видел ее раньше. Во втором восприятии Момент сверкал, как глобула, в которую вливался поток его золотого света.

– А ты можешь что-нибудь сделать с ней? – тихо спросила Ахилья.

Ираван сдвинул пыль рукой. Замерзшие частицы переместились туда, куда он поместил их, но больше ничего не произошло.

– Хм, – сказала Ахилья. – Может, попробовать по принципу траектирования?

– Это не сработает. Когда архитекторы траектируют, они соединяют линии созвездий между звездами… – Ираван оборвал себя, и глаза у него распахнулись.

Он дотронулся до замерзшей зеленой пыли, висевшей перед ним, и в нем вспыхнуло воспоминание. Застывшая пыль напомнила ему о сияющих звездах во вселенной Момента, но каждая звезда там была возможным состоянием растения. Возможно, эта пыль и есть…чистая возможность, независимая от привязанного сознания?

На горной тропе он с болезненной ясностью увидел, как его несет вперед и вверх.

В роще Ираван соединял одну частицу с другой невидимыми линиями созвездий. Пыль заискрилась, затем затвердела, превратившись в простую стену, первую настоящую конструкцию этого причудливого обиталища.

Ахилья подняла его руку. Его постоянное свечение осталось прежним, за исключением того, что вместо лоз траектирования или крыльевсупертраектирования теперь светились и исчезали странные спирали.

– Я был хорошим архитектором в той обычной жизни, но как архитектор-экстатик я навряд ли так же хорош, – сказал он.

– Это не значит, что ты плох, – пылко ответила она. – Но, похоже, ты можешь манипулировать этой пылью. Может, сделать дорожки вместо стен?

Ираван кивнул. Вытянув перед собой обе руки, он начал придавать пылинкам форму, соединяя их друг с другом почти так же, как соединял линии созвездий. Здесь он был настоящей пылинкой, а зеленые искорки были звездами.

Вокруг них начали формироваться конструкции, арки, колонны и галереи по периметру. Роща превратилась в замысловатый зал. С каждой новой формой, которую принимала зеленая пыль, Ираван все быстрее продвигался по горной тропе ясности в Эфире.

Он чувствовал это, и понимание было неминуемо.

Татуировки на его коже стали более яркими, живыми. Он как будто всегда знал, что знаки архитектора внезапно обретут совершенный смысл. Всю жизнь он траектировал, и на его коже росли и извивались лозы, потому что он траектировал только возможности растений.

Сейчас он траектировал, меняя чистую возможность, поэтому его татуировки закручивались спиралью, как сливающаяся воедино пыль. Архитектор носил на себе отпечаток предмета траектирования. Почему они никогда не думали об этом раньше? Что же тогда означали татуировки-крылья? Может, он каким-то образом траектировал якшу-сокола? Но если якши были архитекторами, возможно, его самоготраектировали? Возможно, он и якша траектировали друг друга одновременно. Что же тогда означает траектирование?

Он дернулся, когда его потянула вниз какая-то тяжесть.

Ираван опустил взгляд на пояс, чувствуя, как сильно натянулась веревка, затем оглянулся на Ахилью. Она оперлась о колонну, глядя мимо него на огромный комплекс, который он создал. Глаза ее смотрели на вершину, где в форме купола вырос мерцающий зеленый потолок.

А Ираван на горной тропе теперь бежал, и чем ближе он подбирался к пониманию, тем больше камней и комьев земли падало вокруг. Он сдвинул пыль, пол под Ахильей пошел рябью, и он снова притянул ее к себе.

– Как ты это делаешь? – спросила она.

– Экстаз во многом похож на траектирование, – сказал он, и в его голосе зазвучало волнение. – Но все это – экстаз и траектирование – всегда было одним из приемов, находящимся посередине между мыслью и действием. Это похоже на то, как если бы я задал пыли вопрос, и она создала бы все это, чтобы ответить мне. Якоммуницирую с ней, Ахилья. В ашрамах используется упрощенное понимание того, что такое траектория – простое манипулирование растениями. Но полагаю, что истинное траектирование больше похоже на коммуникацию. С помощью линий созвездий мы предлагаем форму звездам Момента, а растения воплощают ее в архитектуре ашрама. И именно этим я сейчас занимаюсь.

– Если ты можешь коммуницировать с ней, значит, можешь изменить ее, – сказала она. – Мы могли бы спасти ашрамы. Мы могли бы спасти самих себя.

Иравана охватило волнение.

– Мы почти у цели, – сказал он. – Держись.

Он соединил руки, затем разжал их. Под ногами у них открылся круглый пандус для спуска, пыль осела. Ираван схватил Ахилью за руку и повел вниз. А на горной тропе он мчался к вершине – к ясности, к своей цели.