Ахилья понимала, что в этом странном обиталище существуют свои правила.

Правила, которых она не знала и не понимала, но которые тем не менее были последовательными.

Сначала она просто сидела, наблюдая за Ираваном, и все ее тело напряглось в ожидании. Если его принес сюда якша-сокол, значит, он может вернуться. В руке у нее дрожало мачете – слабая защита от гигантского магического существа. Она сидела и сидела, но ничего не происходило… Она не знала, сколько прошло времени. Время здесь не имело значения. Могли пройти минуты, дни или годы. Ираван не просыпался, и роща не менялась. Она попробовала воспользоваться гелиоприборами, но они не работали. Она попыталась разбудить его, но когда приоткрыла ему веки, увидела закатившиеся зрачки. Чем бы ни был этот сон, он точно неестественный. Она съела большую часть своих запасов, хотя и не была голодна; выпила всю воду, хотя жажда не беспокоила. В тревожном отчаянии онанаблюдала за разумной травой, но, когда начинала присматриваться слишком внимательно, та просто колыхалась, меняя форму, превращаясь в мерцающую зеленую пыль.

Эта зеленая пыль была повсюду.

Ахилья знала, что пыль каким-то образом связана с траектированием в экстазе. Архитектура решила предстать перед ней в виде рощи – той самой, в которой они с Ираваном когда-то ссорились. И, скорее всего, это было сделано, чтобы она не чувствовала себя на чужбине. Архитектура каким-то образом предугадывала ее волю, каким-то образом встраивалась в ее память и влияла на желания. В ней наверняка есть система, подобная архивным проектам Накшара, что-то вроде дерева рудракши. Но любая мысль о Накшаре давила на Ахилью чувством вины.«Вы двое заслуживаете друг друга», – сказал Дхрув; и Тарья пристально смотрела на нее: «И ты тоже покидаешь меня». Ахилья обхватила голову руками и, дрожа, погрузилась в воспоминания.

Она высказала сожаления вслух мужу.

Раз или два она заплакала.

Но Ираван не проснулся.

А Ахилье не спалось.

Она пыталась, но тело, казалось, не нуждалось в этом. Вместо сна она осталась наедине с обреченным разумом в состоянии своеобразной пытки.

Однажды, движимая беспокойством, она размотала веревку, которую дал ей Дхрув, и привязала один конец к талии Иравана, а другой к своей. Затем, поцеловав Иравана в губы, она отправилась в зеленую пыль. Она прошла тысячу шагов, а потом спросила, где выход, и пыль рассеялась.

И в образовавшемся проеме снова возник неземной лик, крича, нападая, пытаясь прорваться внутрь.

Это была ярость земли, вездесущая и всепроникающая.

Ахилья отшатнулась, споткнувшись о собственные ноги. В нее полетели пылинки, и тысячи веток заскрежетали друг о друга, словно кости. Живот свело, волосы трепал ветер. Она ухватилась за веревку и, держась за нее, двинулась обратно, пока ее снова не окружила зеленая пыль.

– Выхода нет, – сообщила она Иравану. – Пока мы в этой пыли, мы в безопасности, но за ее пределами есть только смерть, только ярость земли, куда ни бросишь взгляд.

Ираван не шевелился, продолжая все так же медленно дышать. На ощупь он был теплым, намного теплее, чем когда она только нашла его – он стал почти таким же теплым, как ее собственная кожа. Она изучала его, черты смуглого красивого лица, то, как густые волосы цвета соли с перцем падают на лоб. Она погладила его по щеке, и щека была гладкой под ее пальцами…

– Интересно, почему тебе не нужно бриться? – спросила она его. – И почему мне не нужны ни еда, ни вода, ни сон?

Его грудь поднялась в глубоком вдохе. В тот день, когда она обнаружила его, она не заметила его дыхания и не почувствовала его тепла, но теперь казалось, что его грудь поднимается и опускается в такт с ее собственной. Либо ее тело каким-то образом приспособилось к этому месту, либо его состояние изменилось.

– Наверное, пыль траектируетнас, – сказала она, отвечая на собственный вопрос. – Каким-то образом манипулирует моими чувствами, траектируя наши тела.

Для нее это имело смысл. Когда сфера упала, она пострадала, но у нее не было никаких признаков травм. Гипсовая повязка из коры разрушилась, превратившись в пыль, и Ахилья снова могла пользоваться рукой. Ираван, должно быть, тоже пострадал, но на его теле не было шрамов, за исключением темных рубцов, которые он получил во время экспедиции много недель назад. Они стали частью его с тех пор, как они вырвались из джунглей. Теперь, похоже, выхода не было. Удалось ли Накшару спастись? Живы ли Тарья и мальчики, и Дхрув?

– Я попробовала еще раз, – сказала она Иравану. – Поискать выход. Но через сотню шагов снова появилась ярость земли. Кажется, в этой рощице время остановилось, любовь моя, но в нескольких дюймах отсюда, за пределами пыли, нас ждет земная ярость. Наверное, пыль не сможет долго противостоять ей. Наверное, наше время подходит к концу. Я не видела ни одного якши. Возможно, они чувствуют, что это место скоро разрушится. Возможно, нам тоже пора уходить.

Ираван выдохнул, не двигаясь. Его темная кожа теперь светилась слабым сине-зеленым светом. Ахилья наблюдала за ним, не удивляясь. Он всегда купался в свете траектирования с тех пор, как она нашла его в этой роще. Просто теперь ее зрение приспособилось к этому.

– Некоторые бусины рудракши, которые дал мне Айрав, сегодня сломались, – сказала она.

Ожерелья распались, и черные бусины упали на землю, раскатившись в разные стороны. Ахилья пыталась найти их, но не нашла ни одной в этой странной траве.

– Наверное, это знак. Наверное, с деревом рудракши случилось что-то ужасное. В Накшаре. Что-то, в чем виновата я.

Своим решением она приговорила к смерти всех их.«Вы готовы взять в заложники весь ашрам?» Она убила Дхрува и Тарью, Куша и Арта. Она убила себя, своего ребенка и всех жителей Накшара.

– Если бы ты действительно был здесь, – сказала Ахилья, поглаживая Иравана по волосам, – ты бы сказал, что мне следовало остаться. Я бы спорила, и мы бы ссорились, но в глубине души ты бы сказал мне, что хочешь, чтобы я была в безопасности, и я бы сказала тебе то же самое. И ты бы покачал головой и сказал, что ни один из нас никогда не станет победителем в этой игре, а я бы сказала тебе, что все это никогда не было игрой.

Глаза Иравана замерцали под закрытыми веками.

Теперь он спал глубоким сном.

– Интересно, вот так мы и умрем? – тихо спросила она, касаясь его губ. – Ты был прав – наша цивилизация никогда не смогла бы здесь жить. Если бы мы здесь жили, остались бы мы вообще людьми? Возможно, архитектура создает нас так же, как и мы создаем ее. И в этом… мы, конечно же, не принимаем в этом участия. Это обиталище умирает. Я прошла всего пятьдесят шагов, прежде чем увидела земную ярость сегодня.

Пальцы Иравана сжались и слегка шевельнулись.

Ахилья увидела, как он снова глубоко вздохнул.

Сердце, громко стучавшее в груди, сжалось от всепоглощающего чувства вины. Она погладила мужа по щеке, провела рукой по его волосам.

– Мы совершили так много ошибок. Но ты должен знать, как сильно я тебя люблю. Ты должен понять, как плохо мы относились друг к другу. Кто еще мог оказаться здесь, кроме нас двоих? Это всегда было нашей судьбой. Мы всегда были завершением друг друга и разрушением друг друга.

Ираван сглотнул во сне. Когда он выдохнул, его согнутые пальцы расслабились.

– Может, нам следовало отпустить друг друга, когда у нас была такая возможность, – прошептала она. – Может, мне вообще не следовало приходить сюда. Но, наверное, с нами такое просто невозможно. Если бы ты проснулся, мы могли бы найти выход. Мне кажется, тебе уже пора проснуться. Просыпайся, любовь моя?

Его глаза моргнули.

Он снова сглотнул, и затем его дыхание выровнялось до ритма бодрствования.

Ираван открыл темные, почти черные глаза, взгляд у него был вполне осознанный и целеустремленный, будто он вовсе не спал. Он пристально посмотрел на нее в ответ.

Она знала, что это произойдет. Конечно, знала. Ее чувства приспособились к его ритмам. Она говорила, а он слушал.

Ираван заставил себя подняться и сесть. Она отодвинулась, поспешно отступая, не осмеливаясь больше прикасаться к нему, чтобы не разрушить чары.

– Ахилья, – четко произнес он.

– Я здесь, – выдохнула она.