Собственный ответ застал Иравана врасплох. Ахилья издала тихий недоверчивый смешок. Она улыбнулась и выглядела такой довольной, такойкрасивой, что на мгновение его сердце сжалось от чувства вины за то, как сильно он ее обидел. Ираван смущенно погладил себя по затылку и улыбнулся в ответ.

– Я… э-э… – он неловко пожал плечами. – Мне надо рассказать другим советникам, что мы обсуждали.

Ахилья ничего не ответила, но ее улыбка дрогнула.

Ираван взял ее за плечи и легонько сжал.

– Я вернусь. Обещаю.

Она кивнула, глядя в его большие глаза. Ираван отпустил ее. Вяло махнув ей рукой, он приблизился к стене и вышел из дома. Дверь за ним закрылась, но вместо того, чтобы уйти, Ираван прислонился к ней спиной, запрокинул голову и закрыл глаза.

Ее дом изменился. Он заметил это сразу, как только вошел. Неужели это когда-то был и его дом? Ашрам убрал его присутствие из архитектуры, хотя сам Ираван не был уверен в своих чувствах.«Что я делаю?» – подумал он, и голос Бхарави эхом отозвался в голове: «Ты ее больше не любишь?» Любит ли? Он и сам не знал.

Стоя снаружи, на открытом воздухе, упираясь головой в покрытую листвой стену дома Ахильи, Ираван искал ответ в своем сердце. Всего лишь пару дней назад он пришел к Ахилье, умоляя ее принять его обратно, спасти его, но после их последней ссоры он думал, что принял окончательное решение. Он рассказал ей о санктуме не для того, чтобы переубедить ее, а чтобы навсегда порвать с ней, скрепить свое окончательное прощание. У него в голове, в центре лба, между бровями, танцевал Резонанс – огненная сила, искушающая его, призывающая соединиться с ним. И все же перед ним – перед глубоким бесконечным присутствием Резонанса – мерцала Ахилья, улыбаясь. Ираван мог бы почти забыть о Резонансе, если бы сосредоточился на ней.

«Я люблю ее, – подумал он. – Я очень сильно ее люблю».

Как он мог не любить ее? Ведь она была Ахильей. Его маяком, его вдохновением, всем, что было для него правильным и истинным. Она всегда была его путеводной звездой, и когда он потерял ее из виду – тогда он потерял и себя. Он принадлежал ей, во многих важных для него смыслах. Ссора этого не изменила. Ничто этого не изменит.

И все же в его сознании горел Резонанс – как пламя свечи. Он боялся смотреть на него пристально. Бхарави сказала, что это симптом экстаза. Она, конечно же, была права, и теперь он понимал это. Угроза экстаза нависла над ним с тех самых пор, как он наткнулся на Резонанс во время приземления Накшара. Она сказала, что он будет бороться с ним. Это ли она имела в виду? Он должен сделать выбор? Ахилья или экстаз? Он был слишком напуган, чтобы разобраться с этой мыслью.

Ираван оторвал голову от стены и глубоко вздохнул. Он медленно пошел по тропинке, ведущей от маленького домика Ахильи, но не к храму. Вместо храма он направился к гелиолаборатории.

В лаборатории царили оживление и суета. Гелиотехнологи собрались вокруг своих биоузлов, переговариваясь взволнованными голосами. По полу плавали голограммы, иногда накладываясь друг на друга, лишая данные смысла, превращая их в полную неразбериху. На главном этаже Ираван нашел Дхрува, который разговаривал с двумя другими участниками утреннего заседания совета. Он поймал взгляд Дхрува, кивнул и отошел к тихому окну. Через некоторое время гелиотехнолог присоединился к нему.

– Ну? – спросил Дхрув. – На тебя снизошло озарение, которое не может подождать до нашей следующей встречи?

– Нет, не озарение, – ответил Ираван. – Но у меня есть для тебя кое-что. Предложение мира.

Он достал из кармана маленький стеклянный куб. Крошечный ларец смерти с одиноким листом спираль-травы лежал у него на ладони, и его контуры были гладкими и без каких-либо отметин. Дхрув уставился на него, не двигаясь, и даже не потянулся за ним.

– Почему? – наконец спросил он, глаза за стеклами очков встретились с глазами Иравана.

– Потому что нам нужен аккумулятор. Потому что я думаю, что технологии должны развиваться именно в этом направлении. Потому что, если трекер действительно подзаряжается энергией траектирования в экстазе, то это опасно.

– Хочешь получить взамен трекер?

– Да.

Тем не менее гелиотехнолог не забирал ларчик смерти. Дхрув снял очки, протер их краем рукава, затем вернул на нос.

Ираван ждал. Он знал, что заговорить сейчас было бы ошибкой. Он считал секунды, заставляя себя не двигаться.

Наконец Дхрув вздохнул. Он достал из кармана ожерелье. На его конце болтался массивный трекер, который Ираван видел у Ахильи во время экспедиции.

– Забирай, – устало произнес Дхрув. – Скорее всего, от него будет больше хлопот, чем пользы.

Они обменялись устройствами. Ираван взвесил медальон в руке.

– Как я узнаю, когда он заряжается? – спросил он.

– Он начнет звенеть, когда приблизится к источнику энергии Икс, – ответил Дхрув.

Он собрался уходить, но Ираван протянул руку, остановив его.

– Подожди, – сказал он. – Ты уже рассказал Киане об этом?

– Нет.

Ираван ничего не сказал, но его глаза встретились с глазами Дхрува.

– Ради всего святого, Ираван, – сказал Дхрув. – Я не скажу ей, если ты этого не хочешь.

– Это опасно. Я буду хранить это в секрете от архитекторов столько, сколько смогу. Пока не буду в состоянии подтвердить, отличается ли траектирование в экстазе от обычного траектирования…

– Да, конечно, все, что угодно. Уверен, у тебя есть свои причины, о которыхгелиотехнологам знать не следует.

Ираван вздохнул и убрал трекер в карман.

– Спасибо, Дхрув. Думаю, сложись обстоятельства иначе, мы могли бы стать… друзьями.

Дхрув закатил глаза.

– Не фантазируй. Я делаю это ради Ахильи, а не ради тебя. Возможно, если бы ты хорошо к ней относился, у нас с тобой был бы шанс на дружбу, но она заслуживает лучшего, чем ты. Всегда заслуживала.

– Кого-то вроде тебя?

Гелиотехнолог съежился.

– Если ты думаешь, что у нас с Ахильей могут когда-нибудь возникнуть романтические отношения, ты очень плохо нас знаешь.

Он повернулся на каблуках и зашагал прочь, закончив разговор.

Ираван смотрел ему вслед. Он не имел в виду возможность романтических отношений между его женой и Дхрувом – они выросли вместе, как родные брат с сестрой, и Ираван знал это с самого начала. Тем не менее Дхрув никогда его не любил. Будучи близок с Ахильей, он, наверное, представлял с ней кого-то другого, кого-то более заботливого, кого-то, кто баловал бы ее. В голове Иравана мелькнуло воспоминание об Оаме, как он потянулся к его жене, как она схватила его за руку, и как сам он выглядел в их компании чужаком.

Они с Ахильей никогда не нянчились друг с другом. Их отношения, а затем и брак, были построены на том, чтобы бросать вызов друг другу, становитьсялучше, расти вместе. Однако этот путь почему-то исказился без их ведома. Они стали жестче, а не сильнее. Как они дошли до такого? Можно ли как-то разрешить эту ситуацию сейчас? Она попросила его остаться, и он согласился, но в нем горел Резонанс, искушая, взывая. Как долго он сможет игнорировать этот зов?

Погруженный в мысли, Ираван покинул гелиолабораторию. Ноги не знали, куда его нести. И он просто пошел куда хотелось, мимо домов и детских площадок, мимо тихих рынков и пустых улиц. Айрав не терял времени даром. Ашрам, занимавший в небе несколько акров, постепенно сжимался. На каждом углу росли высокие деревья, и в ветвях было устроено множество переполненных квартир. Ираван прокладывал себе путь по узким переулкам, проходил мимо перешептывающихся горожан, которые стояли и наблюдали за растительностью. Несколько человек окликнули его, но он только приветственно помахал им рукой и поспешил дальше.

Он снова оказался в храме, в Отделении экстатиков. Поблизости больше никого не было, и Ираван беспрепятственно вошел внутрь. Он подошел к палате Манава и покрутил рукоятки. Стекло стало прозрачным, Манав уставился на него почти на уровне глаз.

Ираван отшатнулся, едва не упав.

Мужчина был в нескольких дюймах и смотрел так, словно видел насквозь. Ираван как будто глядел в зеркало, и его отражение внушало ему страх. Кожа у них обоих была почти одинаково темной, волосы – длинными. Бхарави покачала головой в сознании Иравана:«Ты пойдешь своим путем, и возврата не будет».

Ираван уставился на Манава, заставляя себя увидеть его по-настоящему.«Неужели это и моя судьба? Неужели и я однажды стану таким?» Он освободил Бхарави, отправив ее по более милосердному пути, чем тот, что ожидал его. А кто освободит его? Ираван покрутил рукоятки, и стекло снова стало матовым.

Он, спотыкаясь, побрел по коридору, мимо палат экстатиков, к пустому внутреннему двору санктума.

В санктуме под деревом перед ним выросла одинокая скамейка. Ираван сел, подставив лицо теплым лучам утреннего солнца.

Там, погруженный в покой ашрама, который он так нежно любил, Ираван закрыл глаза и исследовал Резонанс.

Тот немного потускнел, остыв до мягкого тепла за бровями, пока он был на заседании совета и потом в доме Ахильи. Теперь, когда он пристально наблюдал за ним, Резонанс вспыхнул ярче.

«Я знаю тебя, – подумал он. – Что ты такое?»

Тепло замерцало, то расширяясь, то сжимаясь у него за глазами, как будто кто-то хлопал крыльями. Ираван глубоко вздохнул. Осторожно он позволил себе приблизиться.

Резонанс стал теплее.

Он отступил.

Тепло спало.

Ираван вновь придвинулся ближе, и Резонанс опять вспыхнул, обжигая, но не вызывая дискомфорта. В сознании снова открылись два пути. И он снова увидел себя стоящим на неизбежной развилке, застывшим без движения, пока боролся сам с собой, не зная, какой путь выбрать.

«Я обрела, – сказала ему Бхарави, – принятие».

И Ираван выбрал второй путь. Он прикоснулся к Резонансу.

Его восприятие разделилось, как при траектировании – нет, оно усилилось. И он увидел себя сидящим в одиночестве на скамейке под деревом ним, а небо над головой двигалось, и солнце опускалось в ночную мглу, а утром поднималось над горизонтом, чтобы вечером снова уйти на покой. Вокруг него текло время, капля за каплей, одно состояние сменялось другим, но он был вечен. Он слышал, как растет трава, слышал, как онашуршит, и ощущал часть какой-то знакомой мелодии. Он видел, как собирается роса, как отражаются в шарике воды его собственные бесконечные состояния бытия.

И в том, что когда-то было его вторым восприятием, он увидел себя в черноте не-Момента.

Темнота больше не пугала. Это было желанное забвение, как будто, признав это,он принес свет. Ираван бродил в складках знакомой темноты, и живот у него ухнул вниз, словно он завис в вакууме. Чернота простиралась бесконечно во всех направлениях, но что такое направление? В этом измерении, в этой Глубине не было понятия времени и пространства. Он подумал, и перед ним возник Момент, капля света, похожая на каплю росы, которая поймала в ловушку все звезды.

Над ним много раз садилось и всходило солнце.

Песнь Резонанса эхом отзывалась в сердце.

И тут в сознание ворвалась Ахилья, улыбка которой дрогнула, когда он сказал, что уходит, но обещал вернуться.

Ираван резко вырвался из Глубины.

Он все еще сидел на скамейке под деревом ним, но уже сгустились сумерки. Сколько раз они сгущались? И сколько он тут уже сидит? В сознании снова открылось два пути – он стоял на развилке. Он сделал шаг в направлении второго пути, но у него все еще был выбор. Он знал, что наступит время, когда развилка исчезнет, когда он не сможет изменить выбор или отменить решение.

Ираван вскочил, охваченный паникой, и побежал по Накшару, по его извилистым улочкам и грязным тропкам, пока не добрался до дома Ахильи. Он не просто стучал, он колотил кулаком в стену. Листья на плющах задрожали, посылая эхо его паники внутрь. Кора со скрипом раздвинулась. Ираван поспешил зайти и увидел Ахилью, сидящую за столом. Перед ней лежало несколько блокнотов, а палец застыл над кольцом гражданина.

– Что случилось? – спросила она, отодвигая стул.

– Меня долго не было?

– Несколько часов – с сегодняшнего утра. Почему ты спрашиваешь?

Ираван закрыл лицо дрожащей рукой и, спотыкаясь, направился к столу. Несколько часов. Всего лишь несколько часов. Какая-то часть него понимала, что облегчение, которое он испытывает, ужасно. Он исчезна несколько часов и даже не понял этого, но могло быть и хуже, могло быть намного хуже. Он вырвал себя из Глубины из-за мимолетного воспоминания об обещании. А если бы он его проигнорировал? На сколько бы застрял в Резонансе? Это ждало его на другом пути? Не ясность, а более глубокая потеря самого себя?

Он стоял, сгорбившись над столом, упершись кулаками в дерево, так тяжело дыша, что тело у него сотрясалось.

– Ираван, что случилось? – спросила Ахилья, вставая.

– Н-ничего… не произошло? С Накшаром все в порядке? Приступа экстаза, как у Бхарави, больше не было?

– Нет, конечно нет. Почему ты спрашиваешь?

Ираван покачал головой, не в силах ответить. В некотором смысле, связь с Резонансом была похожа на слияние двух его восприятий, только он чувствовал себя при этом как-тосвободнее. И он не утрачивал восприятия, а наоборот – обретал способность видеть более объемную картинку с разных ракурсов, как будто это была более правдивая версия реальности. Он что, сошел с ума? «Рано или поздно ты сдашься, – сказала Бхарави. – И давай будем откровенны – ты и Ахилья. Ты и Ахилья…» Он оттолкнулся от стола. Ахилья подошла к нему, ее прекрасные глаза затуманились от беспокойства, рука потянулась к нему и отдернулась, как будто она хотела прикоснуться, но не была уверена, можно ли.

Ираван схватил ее за запястье, прежде чем она успела полностью отстраниться.

– Чего ты хочешь, Ахилья? – зло спросил он, наконец, приходя в себя после всего, что произошло.

Она взглянула на него в удивлении.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив. Хочу, чтобымы были счастливы. Хочу, чтобы ты поцеловал меня.

Иравана пронзило удивление, вытряхнув его из воспоминаний о Резонансе. Из трех ее желаний он выбрал то, котороемог выполнить. Он притянул ее поближе к себе, наклонил голову и коснулся губами ее губ.

Ее дыхание было поверхностным, и она прижалась ртом к его рту, приподняв руки, чтобы обнять его за талию. Ираван обхватил ее лицо, углубляя поцелуй, прежде чем понял, что делает. Зубами он задел ее губы и прикусил их, сначала мягко, затем сильнее. Ахилья издала глубокий горловой стон и пробежалась руками по его волосам, и на мгновение Ираван забыл обо всем остальном. Все его ярость, замешательство и страх выплеснулись наружу. Он приподнял ее, и она прижалась к нему всем телом, обхватив его ногами за талию, и он жадно поцеловал ее.

Задыхаясь, Ахилья отстранилась и уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Я… – вымолвил Ираван, начиная отпускать ее. – Ахилья, я…

Она наклонилась вперед и снова поцеловала его. Ираван подтянул ее повыше и попятился в угол, где стояла кровать. Он махнул рукой, чтобы сделать ее шире, и, споткнувшись, резко сел. Ее ноги все еще были обвиты вокруг него. Она потянула за курту, и Ираван стянул ее через голову. Она тоже стянула с себя штаны и развязала шнурок на его, снимая одежду с них обоих. Затем она толкнула его на кровать и уселась на него верхом.

– Ахилья, – прорычал он, чувствуя нараставший в нем жар.

– Нет, – произнесла она. – Молчи.

Ее руки порхали у него по груди, опускаясь ниже. Она наклонилась, чтобы снова поцеловать его, и ее волосы защекотали ему шею. Ладонями он обхватил пышные изгибы ее тела и сжал. Ахилья резко вдохнула и притянула его к себе, и это было такправильно, так знакомо и так хорошо… как будто он глотнул сладчайшего нектара. Ираван застонал, дыхание у него стало прерывистым, и они оба задвигались быстрее, держась друг за друга. Ахилья с силой вцепилась ему в волосы так, что ему стало больно. Она скакала на нем, а он проникал все глубже и, наконец, взорвался и задрожал. И она тоже…

Затем она рухнула на него, тяжело дыша, а тела у обоих покрылись потом.

Они долго лежали, не двигаясь.

Ахилья медленно высвободилась, попыталась встать с кровати, но Ираван потянулся к ней. Она замерла и снова прижалась к его плечу. Их пальцы переплелись. Впервые почти за восемь месяцев его напряжение немного спало.

Она первой нарушила молчание.

– Ираван, – тихо сказала она. – Я… Мы не… Мой цикл… месячные… – Ахилья глубоко вздохнула, и ее грудь приподнялась у него под рукой. – Я не поэтому просила тебя… но если мы хотим завести ребенка, то сейчас… подходящее время.

Его рука замерла в ее руке, и она приподнялась, чтобы заглянуть ему в глаза, но он увидел не Ахилью. Ираван увидел лица их детей: девочки, похожей на Ахилью, и мальчика с кожей цвета полуночи. Изображение мелькнуло на секунду, и в нем выросла боль, такая сильная, такая глубокая, что в эту секунду Ираван не мог дышать. Он подумал о ссоре с Ахильей много месяцев назад. Он вспомнил слова Бхарави:«Ты держался за материальную реальность, проявляя экстатические силы траектирования». И Ираван подумал о Резонансе, который вновь возник в его сознании, который никогда по-настоящему и не покидал его, даже во время близости. Его пальцы беспокойно подергивались.

– Чего ты хочешь, Ахилья? – спросил он, но на этот раз в его вопросе не было злости.

Он наблюдал, как у нее на лице промелькнула целая гамма чувств: замешательство, гнев и сожаление.

– Я хочу вернуть наш брак, – сказала она. – А чего хочешьты?

Ираван перевел взгляд на потолок, где излучали мягкий желтый свет гелиосферы и где по-прежнему не было свечения.

– Я хочу делать то, что правильно.

– И что это?

– Я больше не знаю.

Резонанс снова вспыхнул в голове, и Ираван прижал руку ко лбу, чтобы приглушить его. Перед ним снова возникли два пути. Неужели они никогда не перестанут его преследовать? Он оглянулся на Ахилью, но она притихла, и ее лицо стало отстраненным. Так дело не пойдет. Если баланс возможен, он его достигнет – он не станет таким, как Бхарави. Ему нельзя.

Ираван придвинул ее ближе к себе.

– Мы никогда не говорили о времени, которое провели вместе в джунглях.

– Не о чем больше говорить, – пробормотала она.

– Я не должен был… То, как я… – Ираван поморщился. – Прости, Ахилья. Мне не следовало вмешиваться в твою миссию.

Уголок ее губ слегка приподнялся.

– Ну что ты, мне все без конца напоминают, что я выжила только благодаря тебе, Ираван-ве.

– Нет, – произнес он тотчас же, садясь. – Только не ты. Пожалуйста, только не ты.

Ираван не был уверен, против чего возражает: против оправдания его поступка или против использования ею уважительного суффикса, но ее слова пронзили его сердце. Он снова покачал головой, и Ахилья медленно кивнула, как будто понимая то, чего сам он понять не мог. Она тоже села и погладила его рукой по подбородку, провела большим пальцем по щеке. Ираван склонился к ней, чтобы она его утешила, и она утешила, хотя он этого не заслужил.

– Ты была такой бесстрашной в джунглях, – сказал он. – А я впервые вернулся туда после того, как стал Младшим архитектором. Ты это знала?

Ахилья кивнула, но не убрала руку с его щеки и ничего не сказала.

– Разве это не смешно? – продолжил Ираван с саркастической усмешкой. – Старший архитектор, не помнящий джунгли? Мы забыли многие свои корни. Каждый раз, когда ты отправлялась в экспедицию, Младший архитектор, который сопровождал вас, докладывал совету о природе джунглей, но мы смотрели на них только как на часть топографии. Мы никогда не рассматривали джунгли как нечто, у чего можно поучиться. Ты была права с самого начала. Мы лишь уклоняемся от гнева и ярости земли. А не пытаемся выжить в них. Но снова оказаться там… Ахилья, мне было страшно. Я был так напуган. Но ты была бесстрашна. Ты была потрясающа. Я должен был сказать тебе это раньше.

Он сжал ее руку. Ахилья придвинулась к нему, устроилась у него на коленях, села сверху, лицом к нему, глядя ему в глаза.

– Я люблю тебя, – выпалили они одновременно.

И Ираван увидел, как в ней отразились его собственные удивление и восторг. Он притянул ее к себе и снова поцеловал, сдерживая голод, пытаясь вместо этого влить в поцелуй всю свою преданность.

Когда она отстранилась на этот раз, ее глаза сверкнули.

– Мне тожебыло страшно в джунглях, – призналась она, усмехаясь. – Но я боялась не их. Я боялась, что ты узнаешь о спираль-траве, которую я собиралась пронести контрабандой. – Ахилья провела дрожащей рукой по волосам, и ее дыхание было слегка прерывистым. – Мы были в самом разгаре земной ярости, Ираван. Я должна была быть в ужасе. Наверное, я слишком мало знала, чтобы испугаться по-настоящему.

Руки у нее покрылись мурашками, и она потерла их. Ираван повернулся и дотянулся до пола, где кучей лежала брошенная одежда. Они оба натянули курты и улеглись, переплетясь ногами.

– Я должен был настоять, чтобы мы вернулись, – сказал он.

– Я бы не послушала.

– Значит, я должен был убедить тебя, – ответил он. – Я понял, что что-то не так, как только мы вошли в джунгли, и я услышал рагу джунглей. Рага – это остаточный продукт траектирования, Ахилья, но я услышал еедо того, как начал траектировать джунгли, что было в принципе невозможно. Я должен был догадаться, что это траектирование экстатика, даже если я не знал, что это Бхарави.

Ираван встал с кровати, натянул штаны и снова закатал рукава курты.

– Ты была права насчет приоритетов совета. Ты была права насчет джунглей. Интересно, в чем еще ты была права?

Ахилья тоже поднялась, надела штаны и поправила курту. Она провела рукой по волосам, распутывая узлы.

– Как ты думаешь, права ли я насчет обиталища якш?

Ираван покачал головой.

– Мне не хочется сейчас говорить как архитектор, но думаю, что в этом вопросе права Наиля. Как могло хоть что-то выжить во время таких приступов гнева и ярости?

– Ты упускаешь доказательство. Там, внизу, что-тоесть.

– Но как же архитектура? – спросил Ираван. – Что такого могли страектировать первые архитекторы, что могло бы выжить…

– Мы не знаем, какие материалы у них были, чем они пользовались. И совсем не обязательно, что это были архитекторы. Ты думаешь об архитектуре только с точки зрения траектирования…

– Это единственный известный мне способ думать об архитектуре, – сказал он, скорчив гримасу. – А чтобы архитектура была настолько сложной, задействованные возможности траектирования должны были быть…

И Ираван замер на полуслове.

У него отвисла челюсть, и он невидящим взглядом уставился на Ахилью. В голове прогремел взрыв, и на него внезапно снизошло понимание, когда все фрагменты слились воедино. Подзарядка трекера. Заблокированный сигнал. Экспедиция и ужас, который он испытал в джунглях.

– Ираван? – спросила Ахилья, нахмурившись.

Он посмотрел на нее, и тело у него задрожало от внезапного возбуждения. Это было похоже на то, как в земле под паром вдруг начали прорастать семена.

– Ахилья, – медленно произнес он, стараясь быть последовательным. – Кажется, ты права. Думаю, что там, внизу, с самого начала была сложная архитектура. Но я также думаю, что и я прав. Думаю, что траектирование тоже каким-то образом с этим связано.

– Что ты имеешь в виду? – резко спросила она. – Вспомнил что-то из наших историй? О ком-то, кто сумел это построить?

– Не о ком-то, – выдохнул Ираван. – Очем-то.

Он вытянул руку в сторону окна, в которое заглядывали несколько звезд, мерцающих в сумеречном небе. Он увидел понимание в широко распахнувшихся глазах Ахильи.

– Якши? – спросила она, но не рассмеялась, как он ожидал.

У нее на лице появилось задумчивое выражение, и Ираван молча наблюдал за ней. Если и был кто-то в мире, кто понял бы, кто мог бы подтвердить его догадку, то это была Ахилья.

– Ираван, – медленно произнесла она. – Это интересная теория, но якши – пассивные существа. Они не умеют траектировать. Они даже не чувствуют нас. Я никогда не замечала в них ничего, даже отдаленно напоминающего возможность создавать архитектуру. Да и ты говорил, что не обнаружил сознания у якши-слона. В архивах архитекторов нашлось что-то еще, чего я не знаю?

– Нет. Нет… теперь ты знаешь все, что знаю и я. Но, Ахилья, то, что я чувствовал в джунглях, анализируя якшу-слона… – Ираван начал мерить шагами ее маленькую квартирку, но у него были такие длинные ноги, что ему приходилось разворачиваться через каждые несколько шагов. – Сознание измеряют, используя шкалу чувствительности и осознанности. Мы считали, что на самом высоком уровне располагаются люди – как наиболее разумные существа, – но что, если якши находятся на еще более высоком уровне? Дело в том, что в Моменте мы чувствуем только тех существ, у которых уровень сознания равен нашему или ниже нашего. Возможно, именно поэтому я не почувствовал якшу-слона. Возможно, я не смог его почувствовать, потому что его уровень сознаниявыше моего.

У Ахильи отвисла челюсть. Она тяжело опустилась на кровать, уставившись на него. Он перестал расхаживать и повернулся к ней.

– Недостающий фрагмент, – прошептала она. –«Подобно смерти, сознание якш непробиваемо; это неестественные существа, которых следует избегать. Их нельзя траектировать, разрушение неизбежно. Чем выше сознание, тем больше опасность».

Эти слова прозвучали как цитата, смутно знакомая Иравану, но прежде чем он успел спросить, Ахилья встала, и глаза у нее заблестели.

– Ираван, думаю, ты прав. Архитекторы всегдабоялись якш – это ясно, но никогда не было ясно почему. Может, они боялись якш, потому что они были высшими существами, способными траектировать? Может, эту информацию специально исключили из архивов?

– Если они действительно могут траектировать, то понятно почему, – мрачно сказал Ираван. – Архитекторам вряд ли бы понравилась такая…конкуренция. В ашрамах, подобных Катрешу, есть секретные архивы, о которых даже я не знаю. Гнев и ярость, ты, наверное, считаешь меня глупцом, раз я был так уверен в нашей истории раньше… ведь я же знал все это… но с охотой соглашался быть тупым, хотя понимал, что они скрывают все это даже от меня…

Но Ахилья покачала головой, отмахиваясь от его признания. По выражению ее лица он мог сказать, что ее мысли уже убежали далеко вперед.

– Речь не о конкуренции, – сказала она. – Возможно, архитекторы не распространяли эту информацию, потому что якши были каким-то образом опасны. И возможно, поэтому на тот момент лучше было стереть информацию об их опасности, притвориться, что их не существует, чем признать, что они в чем-то превосходят архитекторов, особенно если архитекторы ничего не могли с этим поделать…

Ираван нахмурился. В сознании замерцал Резонанс, серебристый, подвижный, пульсируя перед глазами. Он чувствовал, как тот приближается, и это было неизбежное осознание.

– Насколько опасны?

– Опасны для планеты, – сказала она, вскидывая руку. – Я знаю, что преобладающая теория гласит, что приступы земного гнева и ярости вызваны нарушением сознания на глобальном уровне…

– Ты никогда не соглашалась с этой…

– Я говорила, что есть кое-что еще. И, возможно, это действительно так. Возможно, я все это время измеряла неправильное сознание. Наверное, именно поэтому данные моей переписи не показали никакой корреляции. Я измеряла сознание людей, но если бы еще немного поизучала якш, то точно выяснила бы, почему приступы становятся продолжительнее. Особенно если принять во внимание, что они находятся на более высоком уровне сознания, чем мы… возможно,с ними что-то происходит. Возможно, они каким-то образом вызывают приступы земной ярости.

Ираван медленно кивнул.

– Это согласуется с существующей теорией, – сказал он. – Наше сознание слишком крошечное, чтобы на что-либо влиять. Без возможностей траектирования граждане не могут воздействовать даже на растения, и архитекторам тоже приходится тяжело работать в Моменте. Чтобы сознание могло влиять на что-то на глобальном уровне, оно должно быть невероятно развитым, оно должно обладатьсилой притяжения. Но при траектировании возникает определенный эффект, Ахилья, своего рода реакция, которая очень глубоко связана с самим нашим телом. Архитекторы излучают свечение, когда траектируют, а якши не светятся, и ты только что сказала, что у них нет ничего, что было бы похоже на эту черту архитекторов.

– Я всегда видела якшу только во время затишья, – сказала она, качая головой. – А во время затишья имне нужно траектировать. Им нужно траектировать только во время приступа земной ярости, чтобы выжить в нем. И, насколько нам известно, метки, указывающие на их траектирование, могут выглядеть как завитки на бивнях, или полоски на шкуре, или, – сказала она, и глаза у нее распахнулись, – как кольца вокруг радужной оболочки, как у якши-слона… я же их заметила…

Она снова покачала головой, и в ее глазах горело удивление.

– Это многое бы объяснило, – сказала она. – Та штука, блокирующая сигнал там, внизу, – та точка на карте, где исчезал сигнал трекера – это, должно быть, среда обитания якш, их обиталище, и это онистраектировали такую архитектуру. Если они действительно превосходят людей по силе и сознанию, то создаваемая ими архитектура должна быть невероятно сложной. Конечно, никакие наши технологии не смогли бы проникнуть сквозь нее.

Она вскинула голову и смущенно пожала плечами.

– Так что ты не единственный тупица в этом вопросе, – сказала она. – Я всегда думала, что это нерастительная архитектура, что-то, что оставили после себя люди – неархитекторы. Но, может быть, она все жесвязана с траектированием – просто создана архитекторами, которые не являются людьми. Может, поэтому мы и не остались в джунглях. Полет возник как средство спасения от якш, существ, которые превосходили нас…

Она замолчала и замерла, и ее невидящие глаза смотрели прямо перед собой. Ираван загляделся на нее, пораженный ее красотой, неистовым умом, который так мастерски умел думать и анализировать. Почему он считал, что она не сможет стать членом совета? Он бросил семена, а она взяла и выстроила из них целое объяснение, как будто ждала только удобного случая. Он заставил себя отвлечься от огненного Резонанса, заставил себя увидеть ее – единственное, что имело значение. Перед ним замелькали два пути, и он увидел себя, увидел, как делает шаг…

Затем Ахилья поймала его взгляд и встряхнулась.

– Пока что я дошла только до этого пункта, – сказала она, тихо рассмеявшись. – Можно, конечно, построить еще несколько гипотез только на основе этого, даже если бы мне пришлось изменить свои допущения. А если бы у меня были какие-то доказательства, это изменило бы все.

– А у тебя есть доказательство, – тихо сказал Ираван. – И оно смотрело на нас с самого начала.

Она с любопытством наклонила голову, и Ираван вытянул вперед руку ладонью вверх.

– Спираль-трава, – сказал он.

Он время от времени обдумывал эту мысль, когда вспоминал, как растение отреагировало на него в библиотеке и на Бхарави в клетке смерти – похоже, но неодинаково.

– Спираль-трава эволюционировала, чтобы питаться энергией траектирования, но внизу нет ашрамов с траекторной энергией. Тогда как она эволюционировала на протяжении стольких циклов земных гнева и ярости? Как она выживала в джунглях? Для этого потребовалась бы траекторная энергия – и именно ее обеспечивают якши.

– И тогда понятно, почему таинственно подзаряжался трекер якши-слона, – сказала она, кивая. – Не было ничего таинственного – просто мы были слепы. Трекер подзаряжался от якши-слона… – но Ахилья вдруг оборвала себя, нахмурившись. – Нет, так это не работает. Трекер подзаряжался и во время экстаза Бхарави. А ведьв Накшаре якши не было.

– Нет, – медленно произнес Ираван. – Не было… Но было кое-что еще. Пять лет назад…

Он отвернулся от Ахильи и посмотрел на темное небо в окне, размышляя…

Он подумал об этом в ту минуту, когда Дхрув заговорил об энергии Икс. И несколькими минутами позже на это наивно указала Наиля, но, хотя ее слова были необдуманными, ее логика соответствовала логике Иравана. Последним экстатиком Накшара до Бхарави был Манав, пятью годами ранее. Но, как и в случае с Бхарави, экстаз Манава обнаружили не сразу. Дхрув, должно быть, создал трекер для якши-слона примерно в то время, когда Манав, вероятно, экспериментировал со своими новыми способностями. Гелиотехнолог не знал, что его трекер заряжался энергией Икс, и предположил, что он работает от энергии траектирования, как и все остальное в ашраме.

Но источником энергии Икс было траектированиеэкстатика.

А траектирование экстатикаотличалось от обычного траектирования.

Как бы сильно он не хотел скрыть это от других, как бы старательно ни пытался уклониться от этого во время обсуждения, Ираван знал, что это правда. Он испытал это на себе, и Бхарави тоже это подтвердила. В джунглях он траектировал в экстазе, когда создал броню из магнарута для себя, Ахильи и Оама. Вот почему их гражданские кольца никак не реагировали – они реагировали только на обычное траектирование. Что касается трекера якши-слона… Был только один способ, при помощи которого энергия траектирования могла заряжать трекер в джунглях все эти годы… только одна причина, по которой трекер во время их побега из джунглей продолжал звенеть, хотя их кольца молчали…

Рука Иравана дрожала, когда он доставал из кармана устройство, которое дал ему Дхрув.

Затем он повернулся и встретился взглядом с Ахильей.

– Не оставляй меня, – прошептал он.

Ахилья сделала шаг к нему.

– Ираван…

Но он уже нырнул в серебристый Резонанс.

Ираван провалился в Глубину, вращаясь в темноте, отчего желудок у него сжался. Кожа засветилась сине-зеленым. У него подкосились ноги, но Ахилья была рядом, поддерживала его, смотрела в глаза, говорила: «Ты…» И все же он видел в ней лишь некое смутное воспоминание о том, что было, обо всех тех многих Ахильях, которыми была она, и о многих Ираванах, которыми был он.

Энергия экстаза текла по его венам подобно речному потоку. Ираван вбирал ее в себя, как будто глубоко вдыхал. Он вращался и вращался в Глубине, пока не увидел глобулу Момента, подвешенную, как капля воды, в темноте, внутри которой мерцали звезды. Из него, вращающегося в Глубине, вырвался ярко-золотистый свет, и Ираван сфокусировал его, создавтонкий-тонкий луч, направив в глобулу Момента, нацелив на джунгли внизу, объятые земной яростью.

И медальон в его руке зазвенел, заряжаясь.

Его энергия траектирования в экстазе заряжала трекер.

Якша-слон сделал то же самое.

Эти существа могли траектировать как экстатики, и они не просто траектировали, онисупертраектировали.

– Ахилья, – прошептал Ираван, и все бесконечные Ахильи в его сознании склонились к нему в беспокойстве, их лица сияли любовью.

«Значит, ты обрела контроль?» – спросил он у Бхарави, и она рассмеялась над ним. «Я обрела принятие. Я обрела принятие. Я обрела…»

Резонанс вырвался из него, появившись во втором восприятии, и в его серебристых крыльях отражался золотистый свет в Глубине. И впервые Ираван принял его таким, каким он был: сиреной, которая взывала к нему годами, целыми жизнями, отдаваясь эхом во времени, ожидая, когда он его признает.

Резонанс отреагировал на признание. Его крылья из расплавленного серебра со свистом вырвались из Глубины, и за этим призывом он вместо архитектора увидел…

Гигантского якшу-сокола, который летел к нему. Его крылья простирались почти на сотню футов, а черные глаза сверкали неконтролируемой яростью из-за того, что Ираван заставил его ждать так долго – столько эпох, столько рождений…

И в сознании сокола Ираван увидел свое отражение, понял намерения существа: оно убьет их всех в погоне за ним, оно наконец нашло его, скрытого за слоями листвы летящего города…

Якша-сокол спикировал с сумрачного неба с силой бури. Ираван отпрянул, и все Ахильи превратились вего Ахилью, и она поддерживала его, когда он дернулся на полу, едва успев закончить фразу: «…в порядке?»

В следующее мгновение Накшар покачнулся от удара. Мир накренился, земля под ними разверзлась, и Ахилью отбросило от него.

Ираван закричал.