Тарья в лазарете уже пришла в себя, и, когда вошла Ахилья, по лицу у нее текли беззвучные слезы.

Лазарет, выращенный на нижнем ярусе гигантского дерева ним, превратился в длинный узкий зал, заставленный больничными койками. Ахилья вспомнила, каким он был когда-то: пятиэтажное здание с отдельными палатами для разных категорий пациентов. Теперь было занято около сотни коек, люди лежали под шуршащим тонким постельным бельем. Медсестры ходили от одной койки к другой, поправляя стеклянные флаконы с лекарствами и принося целебные снадобья. Ахилья отвела взгляд. Медсестры были одеты в повседневные халаты, и эта одежда напомнила ей об Оаме. Даже разговор со служителем у входа был болезненным. Ахилье сказали, что Куша отправили в храм поговорить с архитектором Лабиринта. Ее десятилетний племянник взял с собой маленького брата. Решив встретиться с ними позже, Ахилья подошла к Тарье и села на кровать рядом с сестрой.

Красота Тарьи потускнела, как у увядшего цветка. Ее волосы цвета воронова крыла были собраны в узел. Кожа казалась присыпанной пеплом. На лбу больше не было бинди, и отсутствие этой красной точки на Тарье бросалось в глаза. Ахилья никогда не придерживалась старых обычаев, и Иравана это мало заботило, но больше всего на свете Ахилью поразил именно этот признак вдовства сестры. Она достала из кармана расческу, привела себя в порядок и молча начала расчесывать волосы Тарье.

Должна ли она рассказать ей о том, что сказал Ираван, о том, что он сделал? Какой цели это послужит? Кроме того, сейчас, после заседания совета, эта правда вряд ли имела значение. Ахилья расчесывала сестре волосы, распутывая один узелок за другим, но ее разум все еще был захвачен потерями, которые они обе понесли.

Она слышала голос Иравана в голове:«Я хотел не просто ребенка, Ахилья. Я хотел нашего ребенка». Она видела, как сжались у него челюсти, видела, как он расхаживал по квартире, признаваясь в любви, заявляя, что он станет таким, каким она хотела бы его видеть. Она не могла понять, что заставило его произнести эти слова. В тот момент Ираван еще не сдался, нет, он унизился из-за отчаянного страха. Он был готов слепо отдать ей то, кем он был – теперь они оба все равно потеряли друг друга. Глаза Ахильи увлажнились, она отложила расческу.

Тарья уронила голову на руки.

– Я так по ней скучаю…

– Она… Этого не должно было случиться. Бхарави ни за что не должна была умирать.

Тарья покачала головой, и ее тело содрогнулось.

– Другого выхода не было. Она стала экстатиком. Ты не знаешь… что значит отсечение… – Тарья поднесла пальцы к глазам, но, встретившись взглядом с Ахильей, замерла. –Знаешь. Но откуда? – ее взгляд переместился на живот Ахильи. – Вы с Ираваном…

– Я не беременна, – поспешно сказала Ахилья.

– Но ты знаешь?

Ахилья выдержала пристальный взгляд сестры.«Рано или поздно эту тайну раскроют – это вопрос времени. Супруги архитекторов не дают клятву исцеляющей ветви». Она медленно кивнула.

Тарья издала горький звук, нечто среднее между смехом и рыданием.

– Значит, он сделал это. Рассказал, наконец. Он всегда бунтовал против Бхарави. Он не столько боялся нарушить клятву исцеляющей ветви, сколько не мог пойти против Бхарави. Это она стояла у него на пути и не позволяла ему поделиться тайной отсечения. Вижу, он не терял времени даром после ее смерти. – Тарья вытерла нос, и голос ее зазвучал злобно. – Если ты знаешь об отсечении, то знаешь и об их соглашении.

Гнев захлестнул Ахилью, и она почувствовала слабость во всем теле. Она уже поняла, что Бхарави рассказала Тарье о соглашении – у двух женщин были дети. Бхарави не нужно было хранить эту тайну, как Иравану. Ахилья глубоко вздохнула, пытаясь сдержать гнев, но он кипел в ней, а ужас и злость последних двух дней пеной всплывали на поверхность. Она пришла сюда, в лазарет, не для того, чтобы ссориться с Тарьей, но отмахнуться от этого вопиющего признания тоже не могла.

– Ты знала, – прохрипела она, не в силах сдержать обвинение в голосе. – Как ты могла позволить им сотворить такое? Ты – человек, который понимает необходимость исцеления. Осознает власть жизни над смертью. Ты же сама боролась с собственным отчаянием – как ты могла позволить этому безумию настолько овладеть ими, что они поверили, что у них нет другого выхода.

– Думаешь, я не пыталась остановить Бхарави? – тело Тарьи содрогнулось. – Это было ее решение, я ничего не могла с этим поделать. Она не хотела жить так…

– И ты позволила Иравану тоже сделать этот выбор. Но даже не подумала сказать мне?

– А ты бы позволила ему так поступить? – выплюнула Тарья. – Если бы они поменялись ролями, если бы экстатиком стал Ираван, ты бы позволила Бхарави убить его?

– Я бы нашла другой способ! Я бы разорвала ашрам на части, чтобы найти другое решение! Я быникогда не допустила, чтобы дошло до этого.

– Другого путинет. Думаешь, архитекторы не искали его? Бхарави изучала экстаз, Ахилья. Она знала, насколько тяжелой, насколько невозможной будет реабилитация. И ты думаешь, что найдешь ответ? – Тарья снова заплакала и закрыла лицо ладонями. – Да ты же всю жизнь боролась с архитекторами. Ты так сильно хотела иметь то, что было у них, что никогда по-настоящему не видела того, что было у тебя. И теперь Бхарави мертва, а Ираван жив. Как кто-либо из нас мог рассказать тебе об этом? Что бы ты из этого поняла?

Ахилья встала, дрожа от гнева. Сестра рыдала и билась в конвульсиях, обхватив голову руками. Рыдания сотрясали ее тело, и на содрогания было больно смотреть.

Ярость Ахильи покинула ее так же быстро, как и появилась.

Она снова села на кровать и обняла сестру, пока та плакала. Она гладила Тарью по голове снова и снова, что-то нашептывая.

В конце концов Тарья замолчала. Она оттолкнула Ахилью и повернулась к ней спиной.

Ахилья медленно поднялась.«Как кто-либо из нас мог рассказать тебе об этом? Что бы ты из этого поняла?»

Ираван рассказал ей. Он знал, что она поймет.

В чем заключалась ее ответственность – в ее собственном выборе? У нее больше не было четкого ответа, не было четкого способа думать. С кружащейся головой Ахилья вышла из лазарета, и ее сердце разбилось на мелкие кусочки.