Ахилья плохо спала той ночью. В беспокойных снах к ней явился Ираван, одетый в безупречно белые курту и чуридары, резко контрастирующие с его темной кожей. Он пальцем приподнял ей подбородок, чтобы поцеловать, но взгляд у него был жестким.

– Мы никогда не подходили друг другу, – сказала она ему полным печали голосом. – Архитектор и неархитектор. Нам следовало подумать об этом с самого начала.

– Мы идеально подходим друг другу, – прорычал он злым голосом. – Убийца и контрабандист. Разве можно найти что-то более подходящее?

Но при этом выглядел таким красавцем, что она не могла оторвать от него глаз.

А потом он начал смеяться, и она смеялась вместе с ним, хрипло, пронзительно, прижимаясь к нему, и между ними лежала тень ребенка – семья, которой у них никогда не будет.

Она резко проснулась, протянув руку к другой половине кровати.

Конечно. Его там не было.

Его давно не было дома. Он не вернется. Ахилья села, чувствуя свинцовую тяжесть в животе. Кровать сузилась, и живого дерева теперь хватало только для нее. Губы у нее шевельнулись, чтобы произнести его имя, но теперь между ними действительно все было кончено.

Ахилья зажала уши руками, но все равно слышала ужасные слова.«Потому что любовь бессмысленна, когда у человека отнимают способность чувствовать. Люди, не являющиеся архитекторами, никогда до конца не поймут этого! Если бы я все это время притворялся, что ты – единственное, что важно в моей жизни…» Она подняла глаза, тяжело дыша, и листья в их доме зашелестели, как будто он только что вышел. Она все еще чувствовала прикосновение его губ из сна двухдневной давности, но когда вдохнула, то больше не почувствовала запаха огненной мяты в доме.

Ошеломленная, Ахилья поднялась на ноги. Квартира была неузнаваема. Их дом – теперьее дом – изменился за ночь. Ираван полностью удалил все, связанное с его присутствием. Больше не было третьего этажа. На стенах не мерцало свечение. Потолок опустился и теперь давил, а не создавал уютного интима. Даже когда они не виделись семь месяцев, их дом не выглядел таким покинутым. Вот так просто он взял и убрал любое напоминание о себе. Задыхаясь, Ахилья поспешно оделась. Ей нужно было уйти. Ей хотелось сбежать.

Гелиопланшет на полке быстро мигал, указывая, что ее ждет важное сообщение, но это могли быть только документы о разводе. Он наверняка уже составил их, чтобы, не теряя времени, расторгнуть брак, но ее душила сама мысль о том, чтобы заняться этим сейчас. Ахилья махнула рукой в сторону стены, и перед ней открылась дверь, ведущая на одну из главных магистралей ашрама. Она поспешила выйти, больше не в силах выносить призраки своей потери.

Над Накшаром занимался рассвет. Казалось, мало кто проснулся. Ахилья шла по городу, не зная, куда направляется. Ноги пронесли ее мимо полуразрушенной Академии архитекторов, мимо библиотеки на сломанном дереве фиги, мимо гелиолаборатории – она направлялась к храму.«Я ищу его, – поняла она, когда наконец остановилась на одной из пустых террас ашрама. – Я все еще ищу его». Она посмотрела на небо и темные облака, жалея, что не может вообще уехать из Накшара. Сколько времени прошло с тех пор, как она пыталась изучать пылевые узоры с террасы, похожей на эту? Максимум две недели. Ей с трудом верилось, что жизнь дошла до этой точки за такое короткое время. Ахилья вытерла лицо уголком шали и, обернувшись, увидела, что к ней направляется Наиля.

Она резко остановилась.

– Наиля, – прошептала она. – Что ты здесь делаешь?

– Пришла увидеть тебя, – ответила Младший архитектор.

– Как ты меня… – начала Ахилья, но затем покачала головой.

Она знала, что у архитекторов свои методы, да и какая разница, как Наиля ее нашла.

– Я как раз собиралась уходить, – сказала она.

– Можно я пойду с тобой?

Ахилья натянуто кивнула. Некоторое время они шли рядом в неловком молчании. Ахилья не знала, что говорить, у нее не было сил даже на то, чтобы думать. В последний раз она видела Наилю в Академии, когда они пришли туда вместе с ним. Он…они почти помирились. Во всяком случае, попытались. «Люди, не являющиеся архитекторами, никогда до конца не поймут этого! Любовь бессмысленна, когда у человека отнимают способность чувствовать». Возможно, она вообще никогда его не знала.

– Я слышала, ты получила информацию от якши, – сказала Наиля.

Она шла впереди, стараясь выбирать улицы поспокойнее. Последствия экстаза Бхарави были ужасающи. Поперек дорог лежали опаленные огнем ветви деревьев. Земля стала бугристой, изрезанной трещинами. Несколько стоявших вдоль тропы деревьев искривились, а их стволы были расколоты посередине.

– Да, – сказала Ахилья.

Наиля искоса взглянула на нее, и Ахилья вспомнила, что в джунгли ее должна была сопровождать Младший архитектор. До того, как он устроил все это… Она откашлялась и рассказала Наиле, что им с Дхрувом удалось обнаружить: вмешательство… исчезновение сигнала, поступающего с трекера якши-слона.

Младший архитектор задумалась.

– И как ты это объясняешь?

– Возможно, там внизу у якш есть обиталище, как я уже говорила.

– Интересно, могут ли это быть растения, – размышляла вслух Наиля. – Какие-то виды, которые блокируют сигнал?

Ее ответ был очень похож на ответ архитектора. Ахилья пожала плечами, не в силах сдержать даже обиду.

– Возможно. Но джунгли постоянно воссоздают себя. Почему тогда эти растения растут в одном и том же месте после каждого приступа земной ярости? В этом нет никакого смысла.

– Если только они каким-то образом не адаптировались. – Наиля прикусила губу, затем снова взглянула на Ахилью. – А про узоры пыли ты что-нибудь выяснила?

Ахилья не ответила. Неудивительно, что Младший архитектор подумала о пылевых узорах сейчас, когда они направлялись прочь от террасы, похожей на ту, где у них когда-то был этот разговор. Но ее вопрос тоже был уже неважен. В книгах из архивов архитекторов Ахилья не обнаружила ничего полезного. Она думала, что изучение пыли даст ей информацию о том, что в первую очередь стало причиной приступов гнева и ярости – особенность тектонических плит планеты? Но все, что ей удалось найти, лишь свидетельствовало о множестве эпицентров и перекрывающих друг друга бурях. Наиля с самого начала была права. Архитекторы тщательно изучили узоры и… ничего не нашли. И теперь с разводом для Ахильи было потеряно все: брак, исследование, цель.

Наиля не настаивала на ответе. Они шли молча, и солнце поднималось все выше. Ахилья плотнее запахнула шаль. Она не чувствовала дневного тепла. Оно проходило сквозь нее, нисколько не согревая.

– Я должна была прийти к тебе еще тогда, – внезапно сказала Наиля. – После экспедиции… после того, как… Оам…

Она обхватила себя руками, вцепившись пальцами в рукава полупрозрачной мантии. И Ахилья вдруг впервые задумалась о том, что Наиля во многих отношениях все еще дитя. Но бремя и ответственность, которые она несла на плечах как архитектор, были совсем не детскими – во всяком случае, у Ахильи такого опыта не было. Непроизвольно она потянулась к Наиле.

– Я рада, что тебя там не было, – сказала она, пожимая руку архитектору. – Я бы не пережила, если бы потеряла еще и тебя.

Наиля слабо улыбнулась.

– Если бы с вами пошла я, мы бы не выжили… никто из нас.

Ахилья отдернула руку.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Так траектировать… я бы не смогла. Даже если бы мне удалось выбраться оттуда, вы бы все равно погибли. У меня нет таких навыков, как у Иравана-ве.

Когда Ахилья услышала его имя, она как будто получила удар в сердце. Внезапно она поняла, что Наиля привела ее в храм. Она сделала шаг назад и резко вдохнула.

– Почему мы здесь, Наиля?

– Пожалуйста… он хочет просто поговорить…

– Значит, тебя попросил Ираван, – сказала Ахилья, делая еще шаг назад.

Наиля умиротворяюще подняла руку.

– Пожалуйста… речь идет о Бхарави… Он сказал, что ему нужно объяснить вам кое-что.

Пораженная, Ахилья остановилась. Даже сейчас, несмотря на все произошедшее, она не смогла увернуться от нахлынувшей на нее волны обиды и предательства.

– Он рассказалтебе об этом?

– Я… я не знаю подробностей. Пожалуйста… я ничего не знаю. Он только сказал, что хочет кое-что объяснить о Бхарави-ве. Он сказал, что это единственный способ убедить тебя прийти.

– И он попросилтебя передать сообщение вместо того, чтобы прийти самому?

– Он думал, что его ты не послушаешь, – сказала Наиля и поморщилась от неожиданного огорчения. – А я… я в долгу перед ним за… свой проступок.

Младший архитектор не стала вдаваться в подробности, но Ахилья никогда не видела Наилю такой расстроенной. Девушка избегала смотреть ей в глаза. Она переступила с ноги на ногу.

– Пожалуйста, Ахилья, – пробормотала Наиля, все еще глядя в землю. – Мне… мне нужно облегчить свою совесть.

Возможно, в другой раз Ахилья бы расспросила ее более подробно, но сейчас она не могла собраться с силами, чтобы заставить себя проявить заботу или интерес. Она сдержанно кивнула, и Наиля постучала по одному из браслетов с бусинами рудракши.

Кора перед ними скользнула в сторону, и они увидели перед собой Иравана, который, очевидно, ждал их. Он опустил руку, на которой блестело новое гражданское кольцо, хотя Ахилья заметила, что браслетов и ожерелий из бусин рудракши по-прежнему нет. Он выглядел ничуть не лучше, чем она, как будто тоже провел беспокойную ночь. Под глазами у него залегли темные тени, лицо было небритым, на щеках виднелась щетина. Ахилья оставалась неподвижной. Слишком мало времени прошло. Она не была готова к этой встрече.

– Спасибо, что пришла, – сказал он.

– У меня не было выбора, – услышала она свой голос.

– Я пойму, если ты не захочешь говорить об этом, – тихо продолжил он. – Но ты кое-что видела, и я хочу объясниться. Если ты хочешь уйти, я не стану тебя задерживать.

Он ждал, не двигаясь. Ахилья моргнула. Она снова кивнула, потому что не могла говорить, слова застревали в горле.

Ираван повернулся к Наиле.

– Теперь, Младший архитектор, вы можете доложить обо мне Айраву.

– Ираван-ве… я не…

Его глаза гневно сверкнули.

– Пожалуйста.

Наиля поколебалась, затем отвесила ему неуклюжий поклон. Она прошла вдоль изогнутой стены, снова постучала по браслету, вошла в дверной проем и исчезла.

Ираван протянул руку, и Ахилья последовала за ним, когда он открыл еще одну дверь. В отличие от тропы, по которой она кралась пару дней назад, эта вела в коридор с тонированными стеклами, под открытым небом. Ираван молча шел рядом. Его взгляд оставался устремленным прямо перед собой. Расстояние между ними было подобно непреодолимой пропасти, а их брак – трупу, погребенному на величайших глубинах. Взгляд Ахильи остановился на его руках в нескольких дюймах от нее, на его энергии, которая окружила ее.

Она сглотнула.

– Куда мы идем?

– Боишься, что я и тебя убью, Ахилья? – тихо спросил Ираван.

Она подняла на него глаза, он посмотрел на нее сверху вниз и вздохнул.

– Это санктум, – сказал он. – Отделение с палатами для архитекторов-отсеченцев.

– Что мы здесь делаем?

– Когда архитектору грозит экстаз, его подвергают экспертизе. Если архитектор ее проходит, его… отпускают. Если же его постигает неудача…

– У него отсекают способность траектировать. Я знаю это.

– Да, но ты не знаешь, что делает отсечение с архитектором, – сказал Ираван.

Он остановился перед одной из стеклянных панелей и нажал кнопку на стене. Панель стала прозрачной. Он жестом подозвал Ахилью.

Вопреки желанию, она подошла ближе.

Через стеклянную панель она увидела комнату, где на стуле сидела женщина, качаясь из стороны в сторону. По губам у нее стекала слюна, взгляд был невидящим, волосы – седыми и редкими. Глаза Ахильи метнулись к Иравану, но он смотрел на женщину с отстраненным выражением лица.

– Что… – начала она.

Но тут женщина обернулась, и ее невидящие глаза встретились с глазами Ахильи через стекло.

В голове мелькнуло воспоминание о ней, здоровой и весело смеявшейся, запрокинув голову. Это было воспоминание из тех времен, когда Ахилья была ребенком, а ее родители еще жили в Накшаре. Майя была архитектором Лабиринта, а потом впала в экстаз. Ахилья думала, что ее перевели после отсечения.

Она ахнула.

– Что… Ираван, что это? Что здесь делает Майя?

Он покрутил ручки настройки на панели управления в стекле, и оно снова стало непрозрачным. Ахилья неуверенно двинулась за ним, когда Ираван отошел подальше от стекла и страектировал деревянную скамью, которая тут же выросла на лужайке. Ахилья рухнула на нее, у нее кружилась голова.

– Что это было? – выдохнула она.

Ираван сел рядом, слегка наклонившись вперед, чтобы поставить локти на колени.

– Отсечение, – с горечью произнес он. – У архитектора не просто отсекают его способность траектировать. У него отсекают часть сознания. Мы забираем часть его… личности. Жизненную силу. Ту невероятную часть, которая дает архитектору силу. И именно это случилось с Майей.

Ахилья в ужасе наблюдала за ним.

– Как вы можете делать такое?

Ираван издал резкий смешок.

– А у нас есть выбор? Мы не можем позволить архитекторам-экстатикам потерять контроль над собой и разрушить ашрам. Все архитекторы Лабиринта знают об этом риске и поклялись никогда его не раскрывать.

Он вытянул перед собой руку запястьем вверх. На его смуглой коже ярко выделялся белый браслет: браслет исцеляющей ветви, который, казалось, был сделан из кости.

Ахилья моргнула, узнав его. Ираван получил браслет исцеляющей ветви, когда стал архитектором Лабиринта. Много лет назад, когда она спрашивала его об этом, его ответы были двусмысленными, он что-то бормотал о правилах, которым должен подчиняться архитектор Лабиринта, и Ахилья не настаивала. В конце концов, она о нем забыла, и этот браслет затерялся среди многих других его браслетов из бусин рудракши.

Ираван потянул его пальцем, и из браслета выскочили шипы, глубоко вонзаясь в запястье, заставляя кровоточить, отравляя, но он даже не поморщился.

Ахилье захотелось крикнуть, чтобы он прекратил, чтобы ничего больше не говорил, чтобы не навредить себе еще больше, но в ней всколыхнулся ужас от того, что он ей рассказал, и она смотрела на него с недоверием.

– Неужели это такая страшная тайна, Ираван, – прошептала она, – что вы скрываете это и от семей архитекторов Лабиринта? От их мужей и жен?

– Почти все архитекторы Лабиринта и их супруги знают об этом.

– Я не знала.

– Этой информацией делятся, когда… – Ираван умолк и потер лицо руками.

– Когда что?

– Когда между двумя людьми возникает связывающее их обязательство, как это понимает совет.

– И что это за связывающее обязательство?

Ираван повернул голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Ребенок, – тихо ответил он.

Тишина, последовавшая за этими словами, была такой тяжелой, что Ахилья едва могла дышать.

Мысленным взором она увидела себя в окружении супругов архитекторов Лабиринта. Получается, что одна она не знала этой ужасной правды. Получается, она снова оказалась аутсайдером, как и всегда, только теперь не из-за своей профессии, а из-заэтой тайны. Ахилья вспомнила спор с Ираваном почти восемь месяцев назад, когда он пытался убедить ее завести ребенка. Они так часто и так много препирались из-за этого. Этот спор спровоцировал его карающее молчание, подтолкнул их на путь, который в конечном счете привел их к этому моменту.

– Как просвещенно, – выдохнула она наконец. – А что, если архитектор не хочет ребенка?

– Тогда ему не место среди архитекторов, – ответил Ираван, и его голос стал жестче. – Если архитектору не нужна семья, он подвергается большему риску впасть в экстаз. У него не остается удерживающих супружеских уз, которые могли бы противостоять давлению этой профессии – давлению разделения двух форм восприятия и дрейфа в таком пространстве, как Момент. И такая ситуация неприемлема.

– Значит, вы заставляете людей рожать детей, даже если они совершенно счастливы без них.

– Мы с тобой думали, что счастливы, Ахилья, – сказал он, и его голос прозвучал глухо. – Мы думали, что у нас много общего. Посмотри, где мы сейчас…

– Ребенок не решил бы наши проблемы, Ираван.

– Может, и нет, – признал он со вздохом. – Во всяком случае, не решил бынаши проблемы. Но для архитектора ребенок создает незыблемую материальную связь. Без этой гарантии, без этого предохранителя архитекторы не могут и не должны двигаться вперед, расти.

– Но утебя же получилось.

– С трудом, – сказал он, качая головой. – Мне пришлось быть почти идеальным по всем другим параметрам, нельзя было оступаться. Такое состояние… оно беспощадно и не прощает ошибок.

У Ахильи закружилась голова. Она всегда знала, что эти довольно субъективные условия о материальных узах важны для архитектора – они были их старейшей традицией, – но чтобы Ираван нес такое огромное бремя в одиночку… и она об этом не знала… Она никак не могла уложить это в голове. Ярость, негодование и чувство вины охватили ее в равной степени, и ей страшно захотелось забыть про это ужасное откровение.

– Конечно, это несовершенная ситуация, – сказал Ираван через некоторое время. – Но это единственный выход, который у нас есть. Архитектору нужны материальные узы, и под ними понимается семья. Семья с детьми.

– Если это так важно, возможно, вам стоит рассказывать об этом супругам, пока нет ребенка. Зачем ждать?

– Быть замужем за архитектором… очень трудно, – сказал Ираван с легкой улыбкой. – А ты знала, что было время, когда архитекторы женились и выходили замуж только за других архитекторов? Об этом говорится в секретных архивах. И многие архитекторы впадали в экстаз вместе, но теперь каждому из них предлагается жениться на ком-то, кто не умеет траектировать. И мы ждем, пока люди забеременеют – или начнут процедуру усыновления, – чтобы поделиться этим секретом. Это делается для того, чтобы дать браку шанс избавиться от бремени подобных неприятностей.

– Значит, это еще одна манипуляция, – тихо сказала Ахилья. – Вы сообщаете супругам об этом, когда они заходят слишком далеко, чтобы у них не было пути назад. Вы не оставляете им выбора.

Губы Иравана искривились в иронической улыбке.

– Выбор есть. Люди по-прежнему сохраняют право прервать беременность до появления сознания. Они по-прежнему сохраняют право отказаться от усыновления, если передумают. И это решение может принять только супруг архитектора. Сам архитектор не имеет права голоса. Ты знаешь Риту?

Ахилья нахмурилась.

– Она, кажется, архитектор Лабиринта, да? Она была беременна несколько лет назад, но ее муж… он бросил ее, – она подняла глаза. – Я помню, ты рассказывал мне об этом. Это доставило совету массу хлопот.

Ираван кивнул.

– Зная, что существует вероятность того, что ей может угрожать экстаз и, возможно, ей придется произвести отсечение, ее муж решил вообще никогда не заводить ребенка. Совет пытался отговорить его от этого шага, но, в конце концов, он решил расторгнуть их брак. И Риту перевели.

Ахилья в ужасе обхватила руками живот.

– Ты никогда мне не рассказывал.

– Это не моя тайна, как я мог говорить об этом, – ответил Ираван. – Но это вопрос, над решением которого бьются и архитекторы, и их супруги, Ахилья. Если бы ты знала, что существует вероятность того, что твоего партнера однажды могут уничтожить самым ужасным образом, что он станет совершенно другим и никогда не будет прежним, смогла бы все равно остаться с ним? Стала бы создавать с ним семью на всю жизнь? Весь этот процесс может стать испытанием для брака. Испытанием, которое Рита и ее муж не прошли. И мы тоже не прошли.

– Значит, у Риты никогда не будет ребенка? – спросила Ахилья. – И ашрам навсегда потерял архитектора?

Ираван покачал головой.

– Есть альтернативы. У Риты родился другой ребенок. Целители помогали ей, и за ней внимательно наблюдали, чтобы понять, насколько она к нему привязана. Сейчас она работает архитектором Лабиринта в Киншаре, но на испытательном сроке.

Ахилья взглянула на него, на резкие черты его лица, на его невидящие глаза.

– Если бы я забеременела, – сказала она, – и ты бы рассказал мне об этом, мне бы все равно разрешили сохранить за собой выбор родить ребенка потом?

Ираван улыбнулся еще одной кривой улыбкой.

– Полагаю, у нас больше нет необходимости принимать такое решение. Но здоровье архитектора в порядке только тогда, когда в порядке его семейная жизнь, и совет внимательно следит за браками архитекторов. Единственная причина, по которой нас с тобой не изучали так пристально, заключалась в том, что я был Старшим архитектором, и, ну, мы с Бхарави пошли на уступки друг другу, чего делать не следовало. Но, – добавил он, пожимая плечами, – возможно, архитекторов, оказавшихся в таком же положении, как я, следует изучать внимательнее.

На мгновение Ахилья задалась вопросом, в чем заключались эти уступки и почему, если ставки были так высоки, два Старших архитектора позволили друг другу пойти на компромисс. Затем она взглянула на него, на этого человека, который превыше всего ценил свободу, представила, что он, должно быть, чувствовал, отчитываясь перед кем-то – пусть даже перед Бхарави – о том, как и сколько времени он провел со своей семьей. Как это условие соблюдения материальных уз разрушало их брак и уничтожалоего. Наверняка, его это раздражало. Ахилья моргнула, представляя, как бы отреагировала она, если бы поменялась с ним местами.

– Ребенка у нас нет, – сказала она. – И все же ты зачем-то рассказал мне об этом.

– Да.

«Зачем?» – подумала она.

Она снова тонула, оказавшись в воронке под Академией. Он напомнил ей о том, какими они были, когда только начали встречаться, как каждое мгновение, проведенное с ним, каким-то образом сбивало ее с толку. Она взглянула на него, на этого мужчину, за которым так долго была замужем, которого все еще так отчаянно любила, который на самом деле – в итоге – оказался просто незнакомцем.

– Наиля доложит обо мне, – продолжал Ираван. – Вот почему я отправил ее к Айраву.

– И ты не боишься того, что сделает с тобой совет?

Он поиграл с браслетом из исцеляющей ветви, уже втянувшей шипы. Браслет раскололся надвое, и осколки упали ему на ладонь. Запястье у него все еще кровоточило, и Ахилья знала, что яд уже проник в вены и будет медленно заражать его, заставляя болеть, пока он не умрет. Но Ираван небрежно вытер кровь манжетой рукава и пожал плечами.

– И что онимогут сделать?

– Понизят тебя в должности, – сказала она. – Уволят.

– Это уже произошло в тот момент, когда ты подписала документы о разводе. Я уже переступил черту, не имея детей, и я не обманывал Айрава в ситуации с Бхарави. Но наш с тобой развод и то, что я показываю тебе санктум прямо сейчас, – на все эти нарушения они не смогут закрыть глаза. Скорее всего, мне уже вынесли вотум недоверия.

– И тебе все равно?

– Разве это не ужасно? – ответил Ираван, снова холодно улыбаясь. – Думаю, да, все равно.

Из всего того, что она видела и слышала сегодня, больше всего Ахилью напугало безразличие в его голосе. Когда она заговорила снова, то скорее для того, чтобы спровоцировать его на эмоции, а не для того, чтобы услышать его ответ.

– Не боишься, что я расскажу об этом всем гражданам ашрама? – выпалила она.

Ираван взглянул на нее.

– А ты расскажешь? Я не жду, что ты будешь хранить мои секреты – конечно, больше не будешь. В любом случае я никогда не мог тебя контролировать. Но ты должна знать: знание тайны отсечения – величайший позор архитектора. И самый большой позор падает на голову Старшего архитектора – того, кто производит отсечение. Мы имеем дело с сознанием в Моменте и понимаем, насколько это важно и… тяжело. И мы все равно производим это ужасное, отвратительное действие с одним из себе подобных. Если эта тайна будет раскрыта, мы утратим всякое доверие. Либо за нами будут охотиться, чтобы наказать за совершенное преступление, либо, если повезет, нас будут боготворить за принесенную жертву. И то, и другое может легко разрушить материальные узы и стать предпосылкой для экстаза. И то, и другое ужасно – неприемлемо для выживания.

От его тона у нее по спине пробежал холодок, и Ахилья внезапно вспомнила о своих страхах – перед спираль-травой, перед технологиями, которые могут поработить архитекторов.

Ираван указал рукой на террасу.

– Сейчас Накшар нуждается в архитекторах Лабиринта больше, чем когда-либо прежде. И знание этой тайны может разрушить нашу культуру, подорвать все доверие, которое люди испытывают к архитекторам.

– Значит, вместо этого, – сказала Ахилья, и губы у нее задрожали, – вы говорите всем, что отсечение – это изгнание из храма, позволяя людям думать, что экстатики однажды смогут вернуться к своим семьям?

Ее слова не вызвали у Иравана никакой особой реакции, он просто еще раз пожал плечами.

– Теоретически, такое возможно. Именно на это и направлено исследование Чайи. Она помогла реабилитировать нескольких человек, и Манав теперь снова может говорить, хотя когда-то он не мог произносить ни слова после отсечения. Но на самом деле отсечение всегда срабатывает по-разному и никогда так, как ты думаешь. Вот почему мы с Бхарави заключили соглашение. Если кому-то из нас будет грозить отсечение, то другой проявит милосердие и умертвит его. Экстатики борются за жизнь – это заложено в их природе, и мы знали, что нам, возможно, придется сражаться друг с другом. А если убийство станет достоянием общественности, нас могут сослать в другой ашрам, понизить в должности, заключить в тюрьму навсегда, а, может, мы бы сами себя умертвили. Но, – продолжил он, глядя на нее, – мы точно не хотели, чтобы наши семьи когда-либо видели нас такими, как Майя. Лучше умереть и возродиться заново, чем жить так.

Ахилья уставилась на него.

– Это, – тихо сказала она, – пугающе высокомерное мышление.

Одна бровь у Иравана приподнялась.

– Ты мне уже говорила, Ахилья, что я высокомерный человек.

– Ты говоришь так, будто жизнь можно просто взять и стереть, что она не имеет смысла просто из-за перерождения. Ты слишком полагаешься на неизвестное будущее, чтобы решить проблемы в этой жизни. С такими мыслями мы все могли бы покончить с собой при малейших признаках неприятностей. Мы могли бы отпустить дюжину Оамов без последствий или чувства вины. Мы могли бы снять с себя любую ответственность.

Ираван покачал головой.

– Ты меня неправильно поняла. Перерождение не означает, что мы начинаем жизнь с чистого листа, желания нашего сознания продолжают жить в глубинных воспоминаниях, в виде наших действий и намерений. Мы с Бхарави заключили соглашение, зная, что это может повлиять на обстоятельства нашего перерождения. Ты была права, когда сказала, что она была напугана и рассержена – но не только, когда боролась за свою жизнь. Она была напугана уже тогда, когда пыталась убедить меня в полезности экстаза. Тогда я думал, что она боится за меня – за то, что ей придется сделать со мной, чтобы выполнить наше соглашение. Но, несомненно, отчасти это было связано с тем, как любое действие, которое она предпримет, повлияет на ее собственное сознание. Мы понимали это, но все равно сделали свой выбор…

– Что делает эту интерпретацию еще более опасной, – сказала Ахилья. – Куда приведет нас такой путь? Где он закончится? Вы теряете способность траектировать и не представляете себе жизнь без нее, поэтому убиваете себя? Ваша жизнь меняется, и вы выбираете смерть вместо того, чтобы попытаться исцелиться? Представь себе последствия для тех из нас, кто никогда не смог бы пойти на компромисс, представь, что это значит для людей, лежащих в лазарете, для ашрама… думать подобным образом… для всего совета…

– Совет так не думает, – сказал Ираван. – Это был наш выбор, мой и Бхарави. После отсечения мы хотели сделать со своей жизнью то, что хотим мы. Немногие делают такой выбор, это не поощряется и не афишируется. Если бы это было обычным делом, всем бы захотелось узнать, почему экстатики падают замертво после того, как их экстаз обнаружен. И тайна отсечения была бы сразу же раскрыта. Решение заключить такое соглашение далось нам нелегко…

– Но ты все равно его заключил, – сказала Ахилья. – И сделал это без меня, будь проклят наш брак.

Она произнесла эти слова тихим голосом, без злобы, без обвинения, но впервые с начала этого разговора Ираван опустил взгляд. Он тяжело сглотнул, сжал пальцы в кулаки, разжал и снова сжал.

– И это, – тихо сказал он, – было моим самым большим позором. Это было единственное, что мне нужно было тебе рассказать, но я не смог. За это, как и за многое другое, Ахилья, я приношу тебе глубокие извинения.

Ахилья плотнее закуталась в шаль. Ветерок был холодным, несмотря на жаркое солнце.

Его слова были искренними, но она ничего не могла поделать с захлестнувшей ее волной ужаса и ярости. После инцидента в гелиолаборатории она направилась в храм и, когда Мегха рассказала ей о впавшем в экстаз архитекторе, она испугалась, что этот архитектор – Ираван. А что, если бы это и в самом деле было так? Что, если бы на месте Бхарави оказался Ираван? Он бы ни за что не захотел, чтобы она увидела его таким, как Майя или Манав, но она была его женой. Как он посмел согласиться на смерть без ее согласия, без ее ведома или принятия? Он был ее –принадлежал ей, и все же принял такое решение без нее? Она почувствовала, что он предал ее, и это чувство уже пустило глубокие корни. Ахилья глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Рано или поздно эту тайну раскроют – это вопрос времени, – сказал Ираван, как будто услышал ее мысли. – Супруги архитекторов не дают клятву исцеляющей ветви. Уже сейчас ходят слухи, и совет уговаривает граждан, которые действительно знают эту тайну, хранить молчание и угрожает им. До тех пор, пока мы не найдем способ не зависеть от траектирования, мы не сможем рассказать правду. И архитекторы, и их супруги – все мы вынуждены страдать. Именно поэтому перед гелиотехнологами поставили задачу создать аккумулятор для хранения энергии траектирования. Пока этого не произойдет, мы будем вынуждены лгать, чтобы не рассказывать о нашем позоре.

Тяжесть всех этих откровений свинцовым бременем легла на плечи Ахильи.

Она еще больше замкнулась в себе.

В чем заключался ее долг на протяжении всех этих лет брака? Она всегда знала о материальных узах для архитекторов, даже если никогда не осознавала их масштабов. Это знание формировало обязательство, а затем и тюрьму для нее и Иравана. Но они поженилисьдо того, как он стал архитектором Лабиринта. Когда-то они были влюблены друг в друга. Просто сейчас у него стало слишком много тайн, но если бы она знала об отсечении, разве это могло бы изменить ее поведение? Ее вина и гнев сейчас – справедливы ли они? Праведны ли? Она не могла ясно мыслить.

– Для тебя еще не все потеряно, – пробормотала она. – Как и у Риты, у тебя может появиться ребенок – ты мог бы его усыновить.

– Ты ошибаешься во мне, – голос Иравана звучал устало. – Я хотел не просто ребенка, Ахилья. Я хотелнашего ребенка. Я не хотел хранить от тебя секреты, и мне жаль, что я не могу сказать, что поступил бы по-другому, если бы знал, к чему это нас приведет. Но думаю, что иначе и быть не могло.

Его глаза были устремлены на горизонт. Ахилье хотелось прикоснуться к нему. Хотелось сказать, что она никогда не знала, о чем он думает, что он столько раз разбивал и чинил ее сердце, что оно изменило форму; что ее утомляли его секреты и его молчание; что ее тоже тянуло и толкало во многих направлениях. Ей хотелось сказать ему, как сильно она его любит.

Ахилья сморгнула слезы, и невысказанные слова сдавили ей горло.

Она не могла осознать масштаб своей потери.

– Мы с Дхрувом, – прошептала она наконец. – Когда я начала свои экспедиции много лет назад, стала приносить Дхруву растения из джунглей в обмен на его оборудование. Ему очень хотелось создать аккумулятор. Он понимал, что это необходимо, и он – мы – поступали опрометчиво, пренебрегая правилами. Мы делали это ради места в совете, чтобы предотвратить его перевод и потерю археологии. Но теперь, мне кажется, ни он, ни я не достойны этого места.

– Ты тут ни при чем. Система создана в угоду архитекторам. Это вынуждает других действовать скрытно, – Ираван тяжело вздохнул. – Мне очень жаль, что я уничтожил эксперименты Дхрува. Как бы то ни было.

– Мы думали, что соблюдаем осторожность, – тихо сказала она. – Когда началось твое расследование, мы решили убрать спираль-траву из лаборатории, потому что ты собирался проводить его именно там. Поэтому я спрятала ее среди моих архивов. Я не думала…

– Ты не думала, что я прикоснусь к ним.

Ахилья печально покачала головой.

– У архитекторов и гелиотехнологов всегда была своя политика, – медленно произнес Ираван. – Но, по сути, мы работаем вместе, чтобы оставаться в небе и выживать. Вот почему в последние годы я настаивал на создании аккумулятора. Хотя его создание всегда было связано с риском порабощения архитекторов. Именно поэтому архитекторов в совете должно быть больше, чем гелиотехнологов. Но как сделать выбор между спасением нас самих и спасением вида? Архитектор или гелиотехнолог, совет согласился. И в этом случае единственным правильным решением мне виделся аккумулятор. Это цена выживания.

– Я должна была рассказать тебе о нашей сделке, – сказала Ахилья. – Мне казалось, что ты не поймешь.

– Полагаю, – сказал он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее, – у нас обоих с этим проблемы.

Он выдержал ее взгляд, и Ахилья сглотнула. Слова кружились у нее в голове, почти срываясь с языка. Пальцы дернулись, и она попыталась дотянуться до него, притяжение было слишком сильным – но в этот момент у каждого тихо звякнуло кольцо гражданина. Ираван отвел взгляд, и момент был упущен. Он постучал по бусине рудракши, читая зависшее над ней сообщение. С тяжелым сердцем Ахилья повторила его действие, затем подняла глаза и увидела ироничную улыбку на его лице.

– Совет собирается на заседание, – сказал он. – Меня вызывают.

– И меня, – тихо сказала она.

– Существует только одна причина, по которой они вызывают нас обоих.

Ахилья знала, что он имеет в виду. Это означало, что на заседании будут обсуждать условия их развода. Она застыла, не в силах пошевелиться, и сердце часто-часто забилось у нее в груди, но Ираван поднялся, как будто для него это было самое обычное дело.

– Полагаю, нам пора, Ахилья, – тихо сказал он, протягивая руку. – Положим конец тому, что начали одиннадцать лет назад.

Она долго смотрела на него. Затем вложила свою руку в его, и он помог ей подняться. Ираван отвернулся, челюсти у него напряглись, когда он разжал пальцы. Ахилья последовала за ним, все еще ощущая его прикосновение на своей коже.