Утром в день похорон Бхарави Ахилья погрузилась в черную тоску.

Она прижала к себе Арта, и ее глаза затуманились слезами. Вокруг нее архитекторы Лабиринта переминались с ноги на ногу и перешептывались друг с другом. Кто-то толкнул ее локтем, она обернулась и увидела, как люди освобождают садовую дорожку, ведущую к камере утилизации.

Из-за плотной толпы Ахилье не было видно, кто понесет похоронные носилки, но ей внезапно захотелось рассмеяться. Похороны Бхарави были устроены на следующий день после ее смерти, в соответствии с традициями Рейкшара, откуда она приехала, и потому на них смогли присутствовать только несколько архитекторов Лабиринта, но, по крайней мере, Старший архитектор хотя бы удостоилась чести быть похороненной. Оам же не заслужил ничего, про него просто забыли. Ахилью пронзила острая боль. Она подавила рыдание.

И тут она увидела четырех человек, несущих носилки с телом Бхарави.

Сзади их держали десятилетний Куш, который за последние недели стал выше ростом, и женщина, которую Ахилья не знала, предположительно уроженка ашрама Бхарави. Впереди, возглавляя процессию, шла Тарья с залитым слезами лицом. А рядом с ней был Ираван. Вид у него был полностью отрешенный, а глаза смотрели в никуда.

Ахилья прижала к себе Арта, хватая ртом воздух, но казалось, будто чья-то рука сдавила ей легкие, не давая вдохнуть полной грудью. Стоявшая перед ней толпа испарилась. Все пятьдесят или около того собравшихся архитекторов Лабиринта как будто растаяли. Она снова была на террасе над храмом, не в силах ни говорить, ни двинуться, обреченная смотреть, как Ираван убивает Бхарави.

Она пыталась отвести взгляд, когда спираль-трава душила Бхарави. Онахотела его отвести. Ахилья двинулась к клетке смерти, но ноги у нее подогнулись, и она опустилась на колени, парализованная шоком. Язык отяжелел и распух, и она не могла издать ни звука. На город опустился ночной холод. Бхарави выкрикнула имя Иравана, взывая к нему. А Ахилья в ужасе наблюдала, словно соучастница его преступления. В голове у нее мелькал образ Оама, когда скреплявшие их лозы разорвались.

Она крепче обняла Арта, и племянник захныкал, извиваясь в ее чересчур крепких объятиях. Процессия впереди остановилась. Носилки установили на земляную платформу.

Ираван сделал шаг вперед и заговорил.

Ахилья закрыла глаза, борясь с тошнотой. До нее доносились отдельные слова и фразы. «Лучший друг, о котором только может мечтать человек», «самый добрый наставник», «переродиться в лучшие времена».

Охватившие Ахилью отвращение и гнев были настолько велики, что ей пришлось силой напомнить себе, что маленького Арта нельзя так сильно сжимать в руках. Перед глазами у нее промелькнула ссора почти восьмимесячной давности, потом вспомнилось, как Ираван поцеловал ее вчера и как снова солгал ей.«Верь мне», – сказал он перед тем, как убить Бхарави. «Верь мне», что на самом деле означало, что он хочет отделаться от нее. Вкус его губ превратился во вкус пепла во рту. Ахилья снова вспомнила все ситуации, когда она верила ему, и последствия этой веры – пропасть, которую он создал в полу между ней и Дхрувом, слова, которые сказал в храме после гибели Оама. «Я спас тебя. Если бы меня не было в джунглях, ты бы не смогла вернуться в Накшар».

В камере утилизации Ираван замолчал. Женщина из Рейкшара подняла с пола корзину и бросила несколько щепок на тело Бхарави. Потом это сделали Ираван и Куш, а оставшиеся щепки высыпала Тарья. Возгласы удивления разнеслись по залу, когда собравшихся под навесом осыпало ливнем из белых гардений. Из почвы потянулись вверх лозы с листьями, заключив Бхарави в нежные объятия. Старший архитектор исчезла под землей, принеся последнюю жертву Накшару.

И тогда Тарья зарыдала, горько, яростно, и этот ужасный душераздирающий звук разбивал сердце Ахильи.

Сама того не сознавая, Ахилья двинулась к ней. Только что она смотрела, как сестра собирается упасть в обморок, а в следующее мгновение уже была рядом с ней и держала ее, обхватив руками. Тарья вцепилась в нее, прижавшись к груди, ее тело сотрясали такие сильные рыдания, что она едва могла дышать. Глаза Ахильи тоже наполнились слезами, и Ираван поспешил к ним с неприкрытым смятением на лице, но Ахилью пронзила вспышка ярости, оттеснив горе. Она прижала к себе Тарью, будто защищая от Иравана.

Он моргнул и в замешательстве отпрянул, но в следующую секунду Тарья крепко обняла и его. Ираван заключил в объятия обеих сестер и стоявших между ними мальчиков.

Ахилья немедленно отстранилась, оставив Арта с Тарьей, сделала несколько шагов назад, тяжело дыша, близкая к истерике. Ираван нахмурил брови, изучая ее, но, услышав рыдания Тарьи, повернулся к ней.

– Она очень сильно любила тебя, – внезапно сказал он. – Тебя, Куша и Арта. Она всегда возвращалась к вам. И всегда думала о вас. До самого конца.

По лицу Тарьи снова потекли слезы. Она погладила Иравана по щеке – жест был настолько похож на то, что сделала бы Бхарави, материнский и любящий, что желудок Ахильи сжался от горячей ярости. Ираван взял руку Тарьи в свои руки, и печаль в его глазах была почти искренней. Ахилья задрожала всем телом.

И в этот момент, стоя там, на расчищенной площадке у камеры утилизации, она впервые очень ясно увидела, что ее брак всегда был ложью. Что она никогда не знала этого человека, который был ее мужем.

Она оправдывала Иравана, одну его махинацию за другой, выслушивала одно рациональное объяснение за другим, полная решимости видеть в нем лучшее, несмотря на доказательства обратного, несмотря насоветы, но теперь была срезана последняя лоза, и возврата к иллюзиям больше не будет. Он солгал, предал ее веру в него, и Ахилья с таким же успехом могла встать рядом с сестрой, потому что умерло что-то ценное – их отношения. Теперь она осталась совсем одна.

У нее вырвался жалобный всхлип. Лицо Иравана исказилось от беспокойства, он отпустил руки Тарьи и потянулся к ней, но этого Ахилья вынести уже не могла. Она зарыдала и бросилась прочь, мимо расходящихся архитекторов, прижав руку ко рту, и горькие слезы застили ей глаза.

Ахилья не понимала, куда идет. Она просто хотела уйти как можно дальше от Иравана. Она бежала по ашраму, ее переполняла ненависть, какой она никогда не испытывала раньше. Снова и снова она видела, как он запускает спираль-траву в камеру Бхарави. Видела, как содрогнулось ее тело. Видела, как он уходил. Его лицо мелькнуло у нее перед глазами, и она вспомнила, как он произносил слова лицемерного раскаяния, как у него хватило наглости говорить об этом Тарье и ей.«Верь мне», – сказал он. «Верь мне». Она поверила и теперь потеряла все: брак, работу, семью. Ахилья бежала мимо деревьев, не обращая внимания на смотревшие ей вслед испуганные лица, не переставая рыдать. Ей никогда не следовало связывать будущее с Ираваном. Ей никогда не следовало заключать этот брак. Ей следует покончить с ним как можно быстрее.

Каким-то образом она оказалась дома.

Как только она вошла, ее окутал запах огненной мяты – запахИравана. Ахилья схватилась за сумку и стала швырять в нее свои вещи и книги. Она пойдет к Тарье, поживет некоторое время с ней. Она нужна мальчикам и сестре – Тарья может впасть в отчаяние. Потеря близкого человека не способна сравниться ни с чем. Так что не было в ее поступке никакого вызова.

Ахилья потянулась за куртами, и ее руки заскользили по свадебному малиновому сари, сжимая и отпуская ткань, когда кора у нее за спиной со скрипом открылась. Она подскочила, пораженная, и увидела Иравана. Он вошел, проводя руками по густым волосам цвета соли с перцем.

– Я искал тебя, – сказал он и остановился, пристально глядя на нее. – Что ты делаешь? Собираешься к Тарье? Ее не будет дома – медики отвезли ее и мальчиков в лазарет для граждан на лечение. Тебе разрешат ее навестить, но не остаться. Тарье необходимы лечение и консультация – и они ей помогут. С ней поговорит один из советников.

Ахилья ничего не ответила. На нее снизошла холодная ясность: она внезапно увидела все, как будто впервые. Она потянулась за остальной одеждой, а Ираван в замешательстве наблюдал за ней, надавливая ладонью на основание шеи. Когда она продолжила хранить молчание, он покачал головой.

– Все равно, – произнес он, начиная расхаживать перед ней. – Послушай, я должен все исправить. Я больше не могу следовать по этому пути… не могу… Мое единственное спасение – ты, и я должен был это знать. Без тебя… все это… дошло до меня после… Но это неважно. Все это время у меня было такое чувство, будто я нахожусь в центре очередной земной ярости. Моя жизнь – совет, работа архитектором – не имеет никакого значения. Меня не волнует, что ты сделала… спираль-трава, контрабанда… и совет с его секретами – это меня больше не волнует. Если эта трагедия чему-то меня и научила, так только тому, что моя жизнь – это ты, Ахилья. Ты – мой приоритет… мой путь. Это было очевидно сразу, но я был слишком слеп. Это была ошибка с самого начала…

Сердце Ахильи бешено колотилось в груди. Даже сейчас его слова падали ей в душу, лишая разума. Несмотря ни на что, его лицо было безжалостно красивым, были заметны морщинки от смеха, глаза смотрели задумчиво.«Он очаровашка, Ахилья. Перестань врать себе».

– Что ты пытаешься сказать? – прямо спросила она.

Ираван перестал расхаживать по комнате, взял ее за плечи, оторвав от сбора вещей, и пристально взглянул на нее, сжимая руками.

– Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, Ахилья. Ты мненужна. Ты единственная, кто может меня спасти. Знаю, я был ужасным мужем, но могу стать лучше. Могу стать таким, каким ты хочешь меня видеть.

Мгновение тянулось и тянулось, но Ахилья оставалась неподвижной. Его руки крепко держали ее за плечи, и ее это волновало. Его запах был почти всепоглощающим. Она была почти готова броситься в его объятия, но взглянула на себя со стороны, издалека: искушение,потребность в нем, подобная острейшему голоду, стремление все исправить и простить его. Ее захлестнул холодный гнев.

Горячий взгляд Иравана дрогнул. Он отпустил ее, но не отодвинулся.

– Ты прав, – медленно произнесла Ахилья. – Этобыла ошибка с самого начала.

Ираван нахмурил брови. Ахилья сделала шаг назад.

– С меня хватит. Все кончено, – сказала она. – С нами все кончено.

Последовало долгое молчание. Они смотрели друг на друга, не отрывая глаз.

– Не понимаю, – наконец сказал Ираван.

– С меня хватит. Все кончено, – повторила она. – С нами, с этим фарсом. Ты сам это сказал. Это была ошибка с самого начала.

Ахилья отвернулась, не веря собственным словам. Ее зрение сузилось до туннельного, когда до нее дошла серьезность того, что она сказала. Она продолжала складывать книги, но руки у нее дрожали. Теперь она двигалась безотчетно, словно какое-то устройство из гелиолаборатории. Это было неизбежно, и то, что произошло, наконец-то произошло, совершенно ее опустошило.

Голос Иравана стал очень тихим.

– Ты говоришь это сейчас. После всего, что я тебе только что сказал. После того, как мы… вчера. Почему?

– Ты знаешь почему.

– Потому что думаешь, что я лгу? Что я не способен измениться?

– Ты уже изменился. В этом всегда была проблема. Если ты изменился однажды, будешь меняться снова и снова.

– Но ты все равно хочешь закончить этот брак.

– Ты сказал, что запутался в приоритетах. Я облегчу тебе жизнь.

– Принявэто решение, – он невесело усмехнулся. – Гнев и ярость, Ахилья. Почему сейчас? Что случилось?

Неужели он спросил ее об этом? Он что, верил – нет,ожидал, – что она все забудет, притворится, что ничего не знает, и, вероятно, принял ее прощение как должное – Ахилья затряслась в молчаливой ярости, не в силах сформулировать ответ.

– Почему, Ахилья? – настаивал на ответе Ираван. – Потому что ты больше не хочешь пытаться? Потому что с тебя, наконец, хватит? Потому что ты меня больше не любишь?

Она молчала. Руки продолжали собирать вещи, она укладывала в сумку одну книгу за другой.

Его тень двинулась к ней, демонстрируя скрытую агрессию. Ахилья почувствовала его прямо за спиной, вибрации его энергии и гнева грохотали по дому, как будто он изменял архитектуру.

– Так в чем же дело, Ахилья? – спросил он жестким голосом. – Я заслуживаю знать…

– И я тоже заслуживаю знать некоторые вещи, Ираван, – сказала она, внезапно теряя самообладание и разворачиваясь. – Но не похоже, что ты хочешь делиться со мной своими секретами…

– Это несправедливо. Я сказал тебе столько, сколько мог… столько, сколько мне было позволено… дажебольше… Я поделился с тобой тем, чем не должен был…

Ахилья проследила за направлением его взгляда – он смотрел на браслет с бусиной рудракши, болтающийся у нее на запястье, на книги, которые она все еще держала в руках, те книги, которые он принес ей из архива архитекторов, которые она никогда не брала с собой в библиотечную нишу. Ее тело снова задрожало от гнева.«Я спас тебя, – сказал он. – Верь мне». Она бросила книги обратно на полку и двинулась к нему, сжав руки в кулаки.

–Это и есть твоя защита? – выплюнула она в ярости. – Ты хочешь, чтобы я была тебе благодарна? Поэтому ты заговорил о спираль-траве прямо сейчас? Еще один способ заставить меня подчиниться?

Ираван моргнул.

– Нет, я оговорился; я не говорил, что это правильно. Спираль-трава… я имел в виду, что мне плевать на твое преступление…

– Мое преступление? Да как ты смеешь говорить о моих преступлениях, когда твои столь велики? Ты думал, что никто не узнает, что ты убил Бхарави?

Глаза Иравана расширились, а рот приоткрылся.

– Я видела тебя, – прошептала Ахилья. – У нее просто хотели отсечь способность траектировать. Зато потом она бы вернулась к Тарье. Или убивать людей у тебя теперь просто вошло в привычку? Сначала Оам, потом Бхарави?

– С Оамом произошел несчастный случай, а Бхарави…

– Что Бхарави? Еще один несчастный случай? Не утруждай себя ложью, Ираван. Я видела, как ты воспользовался спираль-травой. Ты сделал это, чтобы я стала соучастницей твоего преступления? Чтобы заставить меня молчать?

– Нет, ты не понимаешь…

– Думаешь, что я прощу тебе все это, если ты, наконец, скажешь, что решил воздать мне должное? Скажешь, как много язначу для тебя? Куда бы ты ни пошел, ты так бессердечно разрушаешь все – мою экспедицию, жизнь Оама, эксперименты Дхрува, а теперь еще и это…

Ираван яростно замотал головой, умоляюще подняв к ней руку.

– Нет, Ахилья, пожалуйста, послушай. Я сделал это для ее же блага. Бхарави сама этого хотела…

– Я следила за вами, – закричала Ахилья. – Она боролась. Она выкрикивала твоеимя, Ираван.

– Нет, ты не понимаешь. Экстаз… он дает невероятные силы, и экстатик перестает заботиться о безопасности ашрама. И ей становилось все хуже. Я подозревал, что пройдет совсем немного времени, и она…

– Ты убил ее из-заподозрений? Ты уничтожил семью Тарьи…

– Я избавил Тарью от боли, – сказал Ираван, повысив голос. – Когда происходит отсечение, семьи разрушаются…

– Почему? – выпалила она в ответ. – Потому что архитекторы перестают быть архитекторами? Потому что они больше ни хрена неособенные? Разве Тарья когда-нибудь говорила, что любит Бхарави только из-за ее силы?

– Нет. Нет, конечно нет! Но отсечение отрезает напрочь… и семьи тоже, отсеченцы не восстанавливаются… и любовь тут совсем ни при чем…

–Как же так, Ираван?

– Потому что любовь бессмысленна, когда у человека отнимают способность чувствовать, Ахилья, – выкрикнул он, доведенный до предела. – Вот что значит отсечение. Люди, не являющиеся архитекторами, никогда до конца не поймут этого!

Уязвленная, Ахилья замолчала. Ее щеки вспыхнули от гнева и унижения. Слова Иравана эхом разнеслись по их дому. Зелень в квартире выпустила шипы, и теперь из стен торчали плотные, колючие листья. Она видела, как Ираван раздавил ее ключ-бусину рудракши перед экспедицией. Видела, как он создал пропасть у ее ног, не заботясь о ее жизни.«Тебе следует встать на колени и поблагодарить архитекторов», – говорил он.

– Прости, – сказал он, заставляя голос звучать спокойно. – Я не хотел тебя обидеть.

Ахилья сглотнула. Ее захлестнули ярость и горечь, сдавив грудь. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. На первом месте у Иравана всегда был Ираван-архитектор, и он, конечно же, считал, что без Момента больше никогда не сможетчувствовать. Но навряд ли он когда-нибудь задумывался о том, что неархитекторы тоже могут быть такими же чувствительными или сложными натурами, как архитекторы. Он говорил об этом и раньше, он произносил много слов на эту тему, он снова и снова рассказывал об этом, объясняя, что такое раги: «Это вопрос чувствительности сознания», – сказал он, но она проигнорировала эти слова, как и многие другие. Но те, что он говорил сейчас, были такими красноречивыми, такими неправильными, и в ней выросло такое отвращение, что она чуть не задохнулась. Она оказалась очень глупой. Все его разговоры были извращенными, представляли собой ловушки, несли сотни значений, но она на все закрывала глаза. Как после этого она могла еще во что-то верить? «Только долго не тяни. Иначе он решит за тебя. Он очаровашка, Ахилья». Она наконец-то осознала последствия его двуличия и оправданий, которые находила для него. Она слишком долго пыталась сделать вид, что ничего не видит и не замечает. Больше не будет.

– У тебя всему есть объяснение, – тихо сказала Ахилья. – Но ты не видишь, насколько все это несуразно.

– Это правда…

– Да неужели? С Оамом произошел несчастный случай, а смерть Бхарави была вызванаархитектурными причинами. Ты уже очистил совесть от любых проступков, заявив, что спас мне жизнь, вмешавшись в мою экспедицию. Мне не терпится услышать твое объяснение того, что ты сделал с Дхрувом.

Выражение лица Иравана изменилось. Мышца на челюсти дернулась. Он, казалось, сам того не замечая, агрессивно шагнул вперед.

– С Дхрувом? – холодно спросил он. – Дхрув нарушил закон. А япо-прежнему храню молчание…

– А может быть, ты как-то спланировал это с самого начала. Он сказал мне, что этоты подтолкнул Киану к мысли об обмене гелиотехнологами во время следующей встречи ашрамов, ты настаивал на скорейшем создании аккумулятора. Ты хотел, чтобы его перевели? Конечно, как член совета ты знал об ограничениях, накладываемых на гелиотехнологов, и я знаю, что он никогда тебе не нравился.

Глаза Иравана сверкнули от ярости. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, и ей было слышно, как взволнованно он дышит.

– Нет, этоя ему никогда не нравился, но, похоже, ты готова выслушать любую версию истины, кроме моей. И готова верить кому угодно, кроме меня…

– Ты показал, что недостоин доверия…

– Возможно, ты бы и не поднимала эту тему, – прорычал он, обращаясь к ней, – если бы я полностью соглашался с тобой. Если бы я все это время притворялся, что ты – единственное, что важно в моей жизни, и пусть летят в тартарары ашрам и все прочие обязательства…

– Соглашался сомной? – недоверчиво воскликнула Ахилья. – Это всегда касалось тебя и твоей репутации, твоей карьеры архитектора, твоих материальных – супружеских – уз…

– Может, было бы лучше, если бы я открыто лгал тебе, – продолжил он, сверкая глазами. – Соглашался со всем, что ты когда-либо говорила, даже если бы это шло вразрез с моими собственными принципами, с моей собственной логикой. Но в моей жизни и без этого было достаточно обмана, и прости меня, Ахилья, если я не захотел причислить к этому списку наш брак.

Ахилья шагнула вперед, остановившись в нескольких дюймах от Иравана, пристально глядя на него снизу вверх.

– Ты хочешь правду, Ираван? – выплюнула она. – Тогда слушай правду. Все, что случилось с Бхарави, Дхрувом и Оамом – все это только избавило меня от необходимости продолжать фарс с нашим браком. Твои манипуляции и тактика власти, твое высокомерие как архитектора, твои секреты и твои игры – все это свидетельствовало о том, что ты ужасный муж, а отец из тебя получится еще хуже. Я бы все равно ушла от тебя, даже если бы ничего не произошло.

Она сняла с руки браслет с бусиной рудракши и швырнула ему в грудь. Браслет соскользнул вниз, и Ираван поймал его обеими руками.

Он вздрогнул и замер.

Брови сошлись у него на переносице, но когда он уставился на нее, у Ахильи сложилось впечатление, что на самом деле он смотрит внутрь себя. Целую вечность он оставался неподвижным, его голова склонилась к ней, дыхание было прерывистым. Ахилья тоже не шевелилась, да и не смогла бы, даже если бы захотела. Так они и стояли, в нескольких дюймах друг от друга, дыша в унисон, пока дом потихоньку съеживался, теряя пространство, и дышать становилось все труднее. В голове у Ахильи пронеслось с десяток образов, быстро сменяя друг друга. Вот Ираван плачет. Они в гелиолаборатории, и в глазах у него горит презрение. Его поцелуй и его вкус, каким полным и одновременно пустым он оказался.

Наконец, Ираван кивнул, как будто что-то понял.

Его голос, когда он заговорил, был лишен эмоций.

– Мне нужна была эта ясность, Ахилья. Спасибо, что объяснила. Дом твой. Я пришлю кого-нибудь забрать мои вещи и помочь тебе пережить нашу разлуку.

Кора за ним сомкнулась. Ахилья с сухим всхлипом вцепилась в полку, а ее сердце бешено колотилось в груди.