Ниша отреагировала мгновенно.

Окно, выходящее на игровую площадку, закрылось твердой как камень корой. Стены, потолок и пол затвердели. Листья, свечение и нежный жасмин исчезли вместе с крошечными светосферами, и ниша стала похожа на бронированный бункер. Ираван мгновенно погрузился во мрак и в испуге вскочил на ноги.

Разум лихорадочно работал. В голове носилось с десяток мыслей, преследовавших друг друга.

Это была спираль-трава. Трава, запрещенная в ашраме. Единственный лист может уничтожить весь Накшар. Что это? Диверсия? Как и Резонанс? Что он может сделать? Траектировать ему нельзя. Траектирование только ухудшит ситуацию. Спираль-травапитается энергией траектирования. Сначала она нападает там, где сила минимальна. Вот почему исчезли гелиотехнические светосферы. Следующими будут бусины руд…

Ираван начал хватать ртом воздух. Он потянулся, чтобы постучать по своим браслетам и предупредить Диск, но из пузырящейся массы вырвалась тонкая жилка и обвилась вокруг его рук, прежде чем он смог пошевелиться. Наружу вырвалось еще больше побегов, связывая ему ноги, ступни, взбираясь по груди, обвиваясь вокруг шеи удушающим захватом.

Он уже задыхался, выпучив глаза. Спираль-трава оторвала его от пола. Тело выгнулось дугой, стебли потянули назад.

Его испуганный взгляд метался по нише. Спираль-трава стала чудовищно огромной, ее толстые щупальца извивались по стенам и потолку ниши. Она прорвет жалкую защиту алькова за считаные секунды.«Дети, – с ужасом подумал Ираван. – В библиотеке дети». Звезды в Моменте наверняка погасли. Уничтоженные навсегда, как он уничтожил магнарут. Почему архитекторы Лабиринта ничего не предприняли? Но что они могли сделать?

Задыхаясь, он согнул руки и пошевелил пальцами, пытаясь нащупать браслет из бусин рудракши или гражданское кольцо, но лоза только натянулась и удушающе дернула его назад. Никто не услышал его приглушенного крика агонии.

Одно за другим тонкие щупальца проникли под курту и потянулись к бусинам рудракши, срывая браслеты, ожерелья и кольцо. Черные бусины падали на пол, сдернутые сорняком.

«Нет», – подумал он со слезами на глазах то ли про бусы, то ли про ашрам, а может, и про свою жизнь.

Спираль-трава врезалась в броню ниши. Он наблюдал, не в силах кричать, не в силах биться. Вот так он и умрет, парализованный из-за нерешительности, не сумевший защитить ашрам, вдали от Ахильи. В голове у него эхом звучали взрывы истерического смеха. Зрение Иравана затуманилось, навалилась дурнота.

Уже было даже не так больно. Он плыл и вспоминал.

Ощущение кожи Ахильи, ее глаза, ее улыбка, ее прикосновения. В день их свадьбы он надел ей на шею цветочную гирлянду, и его захлестнули эмоции, когда он целовал ее, когда поклялся идти по жизни вместе с ней или не идти вообще, он чувствовал, что это правильно. Восторг, когда он получил бусины рудракши, каждая бусинка – обещание. Его отцы и мать, живущие в Ейкшаре, так гордились, когда его выбрали для перевода в Накшар. Для человека из его родного ашрама это была большая честь. Воспоминания плыли, сменяя картины его жизни, одну за другой, и он с удивлением подумал:«Посмотри-ка, жизнь и правда проносится перед глазами перед смертью». И разум взорвался смехом.

А воспоминания продолжали плыть. Вот Ираван-малыш спотыкается на бегу. А вот пинается в утробе, спящий, еще не родившийся. А здесь Ираван-женщина в джунглях кричит своим друзьям, чтобы они укрылись, когда обрушивается очередная ярость земли. Потом снова Ираван-мужчина, пониже ростом и с более светлой кожей, заставляющий ашрамы взлетать впервые в истории. Снова и снова перед ним мелькали прожитые им жизни.

Он был мальчиком. Он был женщиной. Он был отцом, сестрой, матерью. Он рождался, он жил, он умирал. И каждый раз у него были способности к траектированию. Иногда он ими пользовался, иногда – нет. Он умирал в ярости земли, он умирал в незнакомых ашрамах, он умирал в окружении семьи, он умирал в одиночестве, забывая все, что знал, и всех, кого знал. Он свободно любил и искал завершенности – совершенства. Он прожил тысячу жизней, нет, больше, много больше. А в конце всех жизней потерпел неудачу, разлука превратилась в пропасть, потому что он – они? – совершил непоправимую ошибку. Жизни проносились сквозь него, а между ними…

Он плыл, окруженный зеркалами Резонанса из расплавленного серебра.

Он всегда был в его жизнях, поглощал его, отражая все его рождения и все смерти.

Всегда терпеливый, он ждал и каждый раз возвращался.

Пролетали эоны, как крылатое эхо.

Он не добрался до Резонанса, и Резонанс не добрался до него, но с каждой жизнью они приближались друг к другу.

* * *

Когда они соприкоснулись, это было как возвращение домой.

Они как будто прозрели:смотри, подумали они, и он увидел себя в нише библиотеки, пойманного в ловушку застывшего кадра, рассыпающиеся бусины рудракши, спираль-траву, поглощающую осколки, Накшар, город на ровной плоскости, парящий в небе, невиновный в своей гибели, существующий в неведении, бушующую внизу ярость земли, уничтожающую все, невидимую, недооцененную, ненаблюдаемую и далее себя – их – в их истинной форме, сокрушенной в-д-р-е-б-е-з-г-и; и Ираван закричал в бесполезной печали: предупреждение, стенание, вопль.

Он расколол их сердца.

Резонанс качал его на своих крыльях.

Зрение сфокусировалось, когда все его жизни, все его воспоминания переместились вэтот самый момент времени. Он страшно закричал, в ярости и агонии, и спираль-трава, душившая его в нише библиотеке, разлетелась на мелкие осколки.

Ираван опустился на колени на пол ниши.

Сквозь него запульсировала энергия, – но не энергия траектирования, – это было что-то другое, знакомое, опьяняющее.

Он посмотрел на спираль-траву, десны у него кровоточили. В нишу вернулся свет, но этот свет излучалон сам, его кожа светилась сине-зеленым.

Спираль-трава изменила форму.

В мгновение ока ее пузырящаяся чудовищная масса втянулась. От пола к потолку взметнулся толстый ствол, как будто трава упиралась в разгромленную нишу. Спираль-трава затвердела. По всему стволу росли острые плоские листья, словно смертоносные лезвия.

Часть Иравана в шоке наблюдала за этим: он никогда не видел, чтобы растение полностью меняло форму. Другая часть мрачно отметила: сорняк готовился к нападению, только теперь по-настоящему, аон – такой хрупкий, ему не выжить.

Ствол спираль-травы крутнулся, разворачиваясь.

Лист-лезвие метнулся в Иравана, промахнулся на несколько дюймов и врезался в стену у него за спиной.

Ираван двинулся, не осознавая, что движется, когда из ствола вылетело еще больше лезвий, похожих на топор, которые неслись на него, срезая волоски, пропарывая курту, стремясь добраться до кожи. Он вжался в стену, затем пригнулся и, развернувшись, упал на четвереньки.

Сквозь него все еще струилась энергия – сила, но он не знал, как ее использовать, и в голове у него раздался гневный рев.

«Помоги мне», – прорычал он, и ярость усилилась.

Конечности отреагировали сами по себе. Тело снова оторвалось от пола, но на этот раз показалось, будто его пытались унести невидимые крылья. Ноги дрожали и подгибались, и Ираван снова услышал яростный рев. Он напрягся, сердце заколотилось, а тело перевернулось в воздухе, уклоняясь от очередного острого листа-лезвия. Находясь в ловушке внутри себя, он наблюдал, как нечто, что ревело внутри, развернуло его и грубоотшвырнуло в сторону, чтобы спасти от острых лезвий.

Он не мог делать это вечно.

Ираван попытался войти в Момент, чтобы начать траектировать, потому что это была единственная доступная ему сила.

Но потом понял, что находится за пределами Момента.

Он не заметил, но его вторым восприятием стала бесконечная бархатистая чернота, и вся вселенная в этот момент превратилась в крошечную, звездную, волнистую сферу. Он вобрал в себя незнакомую энергию, струящуюся через него, узоры сине-зеленых татуировок осветили кожу, и он закричал, высвобождая силу в сферу Момента, чтобы уничтожить спираль-траву, уничтожить Момент, уничтожить все это…

Но третья сила отбросила его в сторону прежде, чем он успел ее выпустить.

Желудок сжался.

Ираван закружился в черноте не-Момента.

Рядом с ним светился кто-то третий. Не Резонанс, а нечто совершенно иное – его очертания как будто встали на дыбы, готовясь к удару. Из этого таинственного существа вырвался поток золотистого света, пронесся мимо Иравана в сферу Момента, и Ираван инстинктивно понял, что это существо, этотсоюзник, все время сражался со спираль-травой. Вот почему архитекторы Диска до сих пор не отреагировали, вот почему звезды Момента не погасли, вот почему никто в ашраме не знал о нападении. Этот союзник сформировал единую линию обороны.

Он начал подражать существу, концентрируя силу в такой же поток золотистого света, сливаясь с силой союзника. Два потока слились в один, загустели, а их общая сила шокировала, и ее было достаточно.

Спираль-трава в нише библиотеки разлетелась на крохотные осколки, царапая кожу Иравана, оставляя миллион тонких порезов.

Он упал на пол.

Союзник развернулся и врезался в него, выбивая из не-Момента. Крик ярости в сознании сменился криком предательства, он увидел, как Резонанс сердито хлопает крыльями в темноте…

Затем Резонанс и крик исчезли.

Мысли Иравана полностью вернулись в нишу библиотеки, внутри него рухнуло все, кроме обычного зрения.

Он лежал лицом вниз на полу, в ушах звенело. Лицо было мокрым. Горло пересохло от волнения.

Он знал, что снова встретился с расставанием, и его захлестнула волна сожаления и одиночества. Он не удосужился остановить слезы, которые все еще текли по его щекам. Он старался не думать.

Спустя долгое время он с трудом принял сидячее положение.

Слезы высохли, но его сильно тошнило. Он обнял себя, укачивая, как ребенка, и закрыл глаза. Сердце стучало так громко, что он почти чувствовал, как ткань его разорванной курты вибрирует с каждым ударом.

Вернулись разбитые изображения – жестокие образы. Вот в него летят лезвия спираль-травы, он прыгает – и затем, прежде, чем все это началось, было что-то еще,что-то. Ираван сидел и дрожал. Сколько это продолжалось? Минуты. Должно быть, несколько минут. Не больше пяти с тех пор, как он открыл ларец смерти.

Он распахнул глаза. Библиотечная ниша вернулась к архивному дизайну. Из порезов текла кровь, но нет, исцеляющая ветвь запечатала его раны. Угроза миновала, незамеченная. Никто не услышал битвы, потому что комната оделась в броню. Он был уверен, что архитекторы Лабиринта тоже ничего не заметили. Ираван пополз к центру, где мерцали последние ростки спираль-травы, единственный исходный лист обуглился и почернел, но все еще был жив.

Дрожа, он потянулся к Моменту и страектировал сложное разрешение, которое обычно хранилось в его бусинах. Он протянул дрожащую руку к стене, и ашрам отреагировал, в стене скрывался еще один ларец смерти, и он схватил белый стеклянный куб, когда тот появился из листвы.

Ираван подобрал с пола все еще живую спираль-траву, сунул ее в ларец, покрутил ручки, чтобы активировать силовое поле, затем сел спиной к стене, тяжело дыша.

Он поднял руки. Без бусин рудракши они выглядели голыми. Он видел только глубокие рубцы от траектирования в джунглях. Впервые Ираван подумал, что эти шрамы похожи не на лозы, а на что-то другое…

Он уронил голову на руки. Никогда прежде он не испытывал такого чувства правоты, уверенности, как при слиянии с Резонансом. Сила, чем бы она ни была, работала как энергия траектирования, позволяя переходить из Момента в не-Момент, от траектирования к… своего рода…супертраектированию.

Думать было больно. И он перестал.

Долгое время он сидел, прислонившись спиной к стене, подтянув колени к груди, с ларцом смерти на коленях, и тело у него дрожало.

Наконец, спустя, казалось, годы, Ираван выпрямился и встал.

Он взял ларец смерти, дал команду ашраму, и прямо из ниши перед ним пролегла тропа вниз к игровой площадке, где все еще яростно лил дождь. Собравшись с силами, Ираван медленно пошел к гелиолаборатории.