– Они уже решили, что я виновен, – хмурился Ираван, покинув палату совета, пока они спускались на лифте.

– Да, – задумчиво кивнула Бхарави, изучая блокнот. – Боюсь, что так. Даже то, что ты был в Академии, когда возник этот провал, не помогло…

– Это возмутительно. Я не имел к этому никакого отношения.

– Подумай, как это выглядит. Первое, что ты сделал после этого ужасного события, – приехал сюда. А ведь Ахилья была среди тех граждан, которые оказались в ловушке, не так ли? Ты хотя бы остановился, чтобы проверить, в порядке ли она?

– Тарья тоже была среди них. Аты проверила, как она, Бхарави?

– Не надо переводить стрелки на меня, Ираван. Не меня же проверяют за пренебрежение к материальным узам. Я сосвоей женой говорила, и она сказала, что видела, как ты уезжал от своей.

– Что еще я могу сделать, чтобы убедить их? – прорычал он. – Разве я недостаточно разгуливал сегодня с Ахильей?

Глаза Бхарави сузились от его тона.

– Она – твоя жена. Это не должно быть трудно. Или ты ее больше не любишь?

Ираван поморщился.

– Я… Нет… я не это…

– Ну?

– Гнев и ярость, Бха, конечно я люблю ее. Я люблю ее больше, чем могу вынести.

– Тогда почему тебе так трудно быть с ней?

«Потому, что ты лишила меня выбора», – подумал Ираван. В конце концов, именно поэтому он держался подальше от Ахильи в течение семи месяцев. Да, он злился на нее, но дело было не только в этом – его чувства взбунтовались, потому что он вдруг засомневался в своем браке. Он не был уверен, был ли брак полной фикцией в угоду материальным узам или они с Ахильей просто вместе сбились с пути. Необходимость сохранять эти узы терзала его, висела ярмом на шее. А подвергать их сомнению было бессовестно – это была старейшая архитектурная традиция. И все же, когда у него перед глазами открылись два пути, он понял, что тот, что уводил его от Ахильи, вел к свободе, к ясности, к открытию Резонанса и всего того, что пока оставалось без ответа.

Но рассказывать об этом Бхарави нельзя.

Какими бы друзьями они ни были, она все равно имела право голоса в совете. Восстав против материальных уз, Ираван сразу же нарушит одно из условий, являющихся основой здорового – не впавшего в экстаз – архитектора.

Бхарави наклонилась к нему и схватила за руку.

– В чем проблема, Ираван? – требовала она ответа. – Это не риторический вопрос.

– Этот фарс – это нелегко, понимаешь? – уклонился он от прямого ответа.

– Если ты любишь ее так сильно, как говоришь, то в чем фарс?

– Ахилья очень ценит верность и всегда будет поддерживать тех, кого считает своими, сквозь сотню земных яростей, даже за счет всего остального. Ты видела, какой она была после несчастья с Оамом.

– И это ужасно, потому что?..

– Потому что я никогда не смогу соответствовать! Потому что я никогда не смогу полюбить ее так, как она хочет, чтобы ее любили.

– Гнев и ярость, Ираван, почему же нет?

– Ох, даже и не знаю, – язвительно произнес он. – Может, потому что мне приходится все время скрывать от неетак много яростных тайн.

При этих словах Бхарави отстранилась от него и захлопнула блокнот. Она уставилась на него с мрачным выражением лица, готовясь отчитать.

– Ей нужно знать, что такое отсечение на самом деле, – сказал Ираван, прежде чем она успела заговорить. – Ей нужно знать секреты, которыми я обременен как Старший архитектор.

– Нет. Ты не заслужил права рассказать ей об этом. Истинную суть отсечения намеренно раскрывают лишь немногим избранным. Расскажешь ей – унизишь достоинство всех архитекторов.

– Гнев и ярость, Бха, она уже знает, что это нечто большее, чем я ей говорю. Она прямо спросила меня об этом. Это полуправда и почти ложь – ты не представляешь, как меня от этого корежит.

– Ты не заслужил этого права, – покачала головой Бхарави. – Пока еще нет. Когда ты стал архитектором Лабиринта, ты дал клятву исцеляющей ветви, и тебе нельзя ее нарушать.

Ираван сжал кулаки.

– Сколько архитекторов Лабиринта находятся в моем положении, Бхарави? Сколько из них не имеют детей? Ты не понимаешь, насколько это тяжело – ты, Чайя, Айрав, у вас у всех есть дети и возможность разделить бремя с супругами. Все мои творческие способы любви к Ахилье ничего не значат, если я не могу быть с ней откровенен.

– Не надо все валить на условия, установленные советом, Ираван. Если бы между вами были хорошие отношения, Ахилья согласилась бы на ребенка? Как думаешь?

– А по-моему, дело в том, что у меня от нее так много чертовых секретов. Как думаешь?

В голове у него снова вспыхнул образ его самого и Ахильи с двумя детьми, так похожими на нее. Сердце Иравана сжалось от внезапной тоски, но он раздраженно махнул рукой. Ему удалось сменить тему разговора с Бхарави, но это был не тот разговор, который ему хотелось вести, только не сейчас.

– У меня нет на это времени, – сказал он. – Мне необходимо убедить совет, что я не экстатик.

– Не уверена, что тебе удастся, – сказала Бхарави, наблюдая за ним. – И не уверена, что тебе следует это делать.

Ираван отпрянул, на мгновение ошеломленный.

Лифт остановился, и Бхарави направилась к коридору, ведущему в санктум. Встревоженный, Ираван молча последовал за ней.

Санктум представлял собой череду извилистых коридоров, росших в тени гигантского дерева ним. Вдоль тропок росли кусты исцеляющих ветвей, сияя белыми косточками. Когда Ираван проезжал мимо, на стенах появлялись и исчезали огненная мята и эвкалипт – его личные целители. Он думал, что Бхарави направится в его апартаменты в санктуме, но она свернула на тропку, по которой Ираван ходил всего один раз, пять лет назад. Отделение экстатиков.

Он ускорился, сердце у него билось где-то в горле, когда кусты исцеляющих ветвей уступили место огромным стеклянным окнам. За стеклом росли отдельные палаты, где, как полагал Ираван… жили архитекторы с отсеченной способностью траектировать. Сам он ни за что не выбрал бы такую жизнь, если очередь дойдет и до него. В голове роилась дюжина вопросов. Зачем она привела его сюда? Что имела в виду, сказав то, что сказала? Он скрывал сомнения, не уверенный в том, что произойдет, если он их озвучит, пока Бхарави шла на полшага впереди него. Они вышли на круглую террасу, где их ждал архитектор, сопровождавший мужчину в инвалидном кресле. Архитектор поклонился, и затем Бхарави и Ираван остались одни, лицом к лицу с этим человеком.

Горло Иравана наполнилось жаром, когда он посмотрел на того, кто олицетворял его величайший позор.

Манав был щуплый, невысокий и лишь ненамного старше самого Иравана. Его слишком большие глаза быстро моргали, а сам он раскачивался, держа в руках пеларгонию с дрожащей улыбкой на губах. Преждевременно поседевший, с темно-коричневой кожей, морщинистой и мертвенно-бледной, архитектор-отсеченец был обескураживающе похож на Иравана. Даже инвалидные коляски были у них одинаковыми.

– Зачем ты это делаешь? – взорвался Ираван, не в силах контролировать себя.

Бхарави раскрыла блокнот и взглянула на него.

– С тех пор, как совет начал проверку твоего состояния, я работаю с Манавом, пытаясь найти лучший для тебя аргумент, который можно предъявить совету. Ты помнишь, что он изучал?

Манав был ученым и поэтом, очарованным идеей экстаза, прежде чем сам впал в него. Он тщательно изучал состояние экстаза и преуспел в решении многих проблем, связанных с пониманием и уходом за архитекторами-отсеченцами. Ближе к концу своей карьеры, до того, как было обнаружено, что он стал экстатиком, его поэзия стала загадочной, и впоследствии именно Бхарави продолжила его исследования. Они с Ираваном несколько раз обсуждали, как они пересекаются с сознанием, но поднимать этот вопрос сейчас, в такое время…

– Что… – начал Ираван, вцепившись в кресло.

– Дело не в ашраме или Ахилье, – сказала Бхарави. – Совет оценивает не эти условия. Истинная причина, по которой они не верят тебе относительно Резонанса, заключается в третьем условии впадения в экстаз – в нарушении ограничений безопасного траектирования.

При впадении в экстаз проводилась проверка соблюдения трех условий, и труднее всего было обнаружить нарушение ограничений траектирования. Не существовало четких признаков, по которым можно было отличить настоящий талант в Моменте от опасного перенапряжения архитектора-экстатика. Существовали определенные правила, которые архитекторы должны были соблюдать: работать только во время исполнения служебных обязанностей, делать частые перерывы, придерживаться графиков сменной работы. Все они были задуманы как строгие меры контроля, но правда заключалась в том, что все архитекторы были разными, и каждый по-своему привязан к Моменту. Действие, безопасное для одного, было дико опасно для другого. Даже Старшие архитекторы плохо понимали, что означают ограничения траектирования. Ираван всегда чувствовал, что правила совета относительно безопасного траектирования подобны попыткам поймать воздух в шелковые сети.

– Что ты пытаешься сказать? – спросил он, судорожно сглатывая.

– Тебе необходимо найти связь между твоим Резонансом и экстазом.

Сердце Иравана екнуло.

– Между Резонансом и экстазомнет никакой связи. Ты хочешь, чтобы я установил связь и доказал совету, что меня следует подвергнуть отсечению?

– В совете все уже и так думают, что тебе грозит экстаз, – сказала Бхарави. – То, что ты сделал, поднимаясь из джунглей, совершенно явно указывало на то, что ты нарушил ограничения траектирования. И для того, чтобы благополучно пройти экспертизу, тебе следует не игнорировать этот факт, а использовать его в свою пользу.

Ираван открыл было рот, чтобы возразить, но Бхарави уже стояла перед Манавом. Она села на скамейку, которая выросла рядом с ним.

– Манав, это Ираван. Помнишь его? Я привела его сюда, чтобы он присоединился к нашим беседам.

Манав ничего не ответил, но продолжал улыбаться. Он даже не перевел взгляд в сторону Иравана.

Ничуть не смутившись, Бхарави открыла блокнот, откашлялась и продекламировала:

– Опасно, – прошептал Манав, и Ираван вздрогнул.

Он не ожидал, что этот человек заговорит.

–Две дороги я вижу во сне, – повторила Бхарави. – Ты, конечно, имел в виду два восприятия. Но что подразумевал, говоря о пробуждении вне времени? Опережение нашего времени?

Все еще улыбаясь, Манав протянул худую руку, царапая ногтями блокнот, но Бхарави убрала его подальше. Руки Манава продолжали нервно двигаться, он сделал рвущее движение пальцами, действие было искаженным, взволнованным, а улыбка как будто застыла у него на лице.

По телу у Иравана побежали мурашки. Он старался не смотреть на Манава.

– Сказать тебе, что я думаю? – сказала Бхарави тем же мягким тоном. – Я думаю, ты полагал, что, находясь в состоянии экстаза, можно держаться за материальную реальность.

– Бхарави, – предостерегающе начал Ираван, но она подняла руку, заставив его умолкнуть.

Конечно, теория баланса – равновесия – всегда принималась в качестве постулата, но, несмотря на неоднозначную природу экстаза, некоторые вещи были неоднократно подтверждены. Экстаз являл собой необузданную силу, и ни один архитектор был не в состоянии сохранить контроль над материальной реальностью, находясь во власти экстаза. Именно поэтому изначально были установлены три условия, предотвращающие впадение в экстаз. Какими бы несовершенными ни были эти условия, они были лучшей защитой совета. Материальные, то есть супружеские узы, приверженность безопасности ашрама, беспрекословное соблюдение ограничений траектирования – все это представляло собой не морально-нравственные принципы, а практические индикаторы того, что архитектор не потерял связь с реальностью. Без этого архитектор превратился бы во взрывоопасное существо, подверженное экстазу, стремящееся разрушить архитектуру.

Бхарави начала траектировать, и по ее коже поползли сине-зеленые лозы. В траве рядом с ней появился черный лист в форме слезы, и она сорвала его, чтобы взять в руку. Веристем.

Она наклонилась ближе к архитектору-отсеченцу.

– Манав, – сказала она. – Когда ты писал это… ты был в экстазе?

Вопреки желанию, Ираван пристально наблюдал за собеседником.

Манав заскреб пальцами, пытаясь дотянуться до Бхарави, и снова начал раскачиваться. Затем прошептал так тихо, что его едва можно было расслышать:

– Да.

Веристем в руке Бхарави не шелохнулся и не распустился. Ираван в шоке уставился на нее, но увидел в ее глазах только торжество. Манав говорил правду.

– Ты сохранял связь со своим материальным миром,находясь в экстазе? – спросила она в подтверждение.

Манав кивнул, но стал раскачиваться взад-вперед сильнее.

– Почему ты не остался в этом состоянии?

– Трудно, трудно, – ответил мужчина.

Руки у него упали на колени, и он начал нервно рвать на кусочки лепестки пеларгонии.

– Почему это трудно? – спросила Бхарави.

Но Манав не ответил и начал стонать.

– Почему это трудно, Манав? – повторила вопрос Бхарави.

– Возможности… выбора, – простонал Манав.

На коленях у него остались лежать обрывки лепестков и стебель пеларгонии. Манав схватил себя за волосы. Вид у него был практически невменяемый.

–Незавершенность!.. Несовершенство…

– Бхарави, прекрати, – обеспокоенно сказал Ираван. – Он не может… Посмотри на него…

Она взглянула на Иравана, и на мгновение ему показалось, что она разозлилась, что он вмешался, но когда она снова повернулась к Манаву, лицо ее выражало такую нежность, какой Ираван никогда не видел.

Бхарави бросила веристем на землю, где его снова поглотил ашрам. Она опять немного потраектировала, и полянка, на которой они сидели, расцвела сотней пеларгоний.

Манав перестал стонать, широко распахнув глаза. На лице у него расцвела неуверенная улыбка. Тогда Бхарави начала говорить об этих цветах, их цвете и форме, их аромате и ощущениях. Наконец, она постучала по бусинам рудракши, вызвав дежурного архитектора, и молодой человек увез Манава.

Ираван подождал, пока они снова останутся одни, а затем умоляюще обратился к Бхарави.

– Бха, – сказал он с колотящимся сердцем. – Экстаз мне не грозит. Ты должна верить.

Она ничего не сказала, просто смотрела на него.

– Там, в джунглях, – заторопился сказать он, – когда я так блестяще траектировал, я думал об Ахилье. Я сделал броню сначала для нее, потом проложил путь, в первую очередь для ее безопасности, ее и Оама, итолько потом для себя. Я никак не могу быть экстатиком. Если бы я им стал, мои супружеские узы распались бы. Я бы забыл Ахилью.

– Или, может быть, – сказала она, – ты делал то же, что и Манав. Ты держался за материальную реальность, проявляя экстатические силы траектирования.

Ираван начал потеть, кожа стала липкой. Ветер слегка шевелил его волосы, но он почти не чувствовал этого.

– Рано или поздно, но тебя вызовут для проведения экспертизы, – сказала Бхарави. – И ты ее не пройдешь, Ираван. Потому что ты – экстатик. Ониотсекут у тебя твои блестящие способности.

По спине у Иравана пробежал холодок, но не от слов, а от ее делового тона.

– Дай мне больше времени, – сказал он дрогнувшим голосом. – У меня есть еще неделя.

Бхарави раздраженно покачала головой.

– Ты можешь сколько угодно протестовать, но совет видел твое невероятное траектирование в джунглях. Чтобы убедить их, что с тобой все в порядке, нужно не отрицать, что ты близок к экстазу, а показать им, что экстаз не так плох, как они думают.

Глаза Иравана встретились с ее глазами. Что это было? Проверка?

– Как ты вообще можешь говорить такое? – прохрипел он. – Не ожидал от тебя. Ведь ты же изучала экстаз.

– Именно потому, что я его изучала, я и советую тебе так поступить, – ответила она, и теперь в ее голосе звучало нетерпение. – Посмотри, что нам только что сказал Манав. И это ты сможешь доказать, в отличие от твоей теории вмешательства. Я уже много лет закладываю семена этой идеи в головы остальных членов совета – ты это знаешь. Почему бы тебе не подойти к проблеме с другой стороны?

– Потому что я уже ищу маловероятное объяснение, пытаясь убедить их, что в Моменте происходит вмешательство. А ты хочешь, чтобы я убедил их, что экстаз желателен? Да у меня отсекут все, что можно, безо всякой экспертизы!

– Если ты убедишь их, никакой экспертизыне будет, – сказала она, многозначительно глядя на него. – Управление экстатической силой траектирования может стать именно тем ответом, в котором мы так отчаянно нуждаемся. Тогда нам не понадобятся гелиотехнологи для создания аккумулятора. Обладая такой силой, любой архитектор мог бы стать постоянным устойчивым источником энергии для ашрама. Подумай о последствиях, Ираван. Возможности нашего траектирования больше не были бы ничем ограничены. Архитекторы стали бы расой сверхсуществ. Ты мог бы изменить само определение экстаза. Мог бы показать совету, насколько полезен экстаз.

У Иравана закружилась голова.

– То, что ты предлагаешь, невозможно, – пробормотал он. – Когда архитекторы пренебрегают нашими тремя условиями, это всегда,всегда приводит к проявлению неконтролируемой силы, которая наносит ущерб ашраму. Все наши истории говорят нам об этом, и мы видели тому подтверждение.

– То, что ты сделал в джунглях…

– Это был не экстаз – это было просто исключительное траектирование. Я – талантливый архитектор, Бхарави. Вот и все. Не было никакого экстаза.

– Такое траектирование невозможно, и ты это знаешь. Ты несешь ту же ограниченную чушь, что и все, что экстаз ужасен…

– Экстаздействительно ужасен, – сказал Ираван. – Это худшее, что может случиться с архитектором. Каждый начинающий архитектор знает это.

– Ради всего святого, Ираван…

Бхарави встала и начала расхаживать по террасе. Ираван никогда не видел ее такой сердитой, такой испуганной.

– Ты же больше не новичок – ты Старший архитектор, советник Накшара. Ты призванопределять правила, создавать их. Твое независимое мышление превыше всего – вот почему тебя повысили в должности. Хочешь избежать увольнения и понижения? Это единственный способ. Я пытаюсь спасти тебя. Почему же ты не желаешь прислушаться?

Ираван провел руками по волосам, цепляясь за пряди.

– Неделю назад ты сказала, что я должен быть осторожен, а теперь говоришь, что я должен нарушить правила. Ты сказала, что сама потребуешь экспертизы при малейшем подозрении на экстаз, а теперь говоришь мне, что экстаз, в конце концов, не так уж и плох. Что ты пытаешься мне сказать, Бхарави?

– Я пытаюсь тебе сказать, что ты должен прислушиваться к собственной нравственной интуиции, – ответила Бхарави. – Именно в этом, прежде всего, заключается ответственность Старшего архитектора. Это баланс между индивидуальным и всеобщим благом. Это глубокое, безошибочное доверие к суждениям собственного сознания. Это понимание издержек и последствий силы и власти.

– Я не могу позволить себе роскошь самоанализа. У меня мало времени!

– Ты упускаешь суть…

– Нет, не упускаю, – сказал Ираван, ударив кулаками по подлокотникам инвалидного кресла. – Ты стоишь тут и говоришь мне, чтобы я прислушивался к своей нравственной интуиции, это звучит так просто, но это не так. Всю жизнь мне казалось, что моя роль в этой жизни должна быть предельно ясной. Родился со способностью к траектированию, становись архитектором, защищай ашрам, будь хорошим мужем. Что ж, я позволяю себе руководствоваться этими истинами, но чем больше я стараюсь, тем больше теряю. Что бы я ни сделал, все кажется неправильным, и я не вижу никакого выхода!

Бхарави остановилась рядом с ним и опустилась на скамейку, которая выросла специально для нее.

– Предполагается, что все архитекторы платят определенную цену… итакова цена выживания, плата за силу…

– Слишком огромная плата… и платить приходится без конца… я уже так много потерял.

– Что ты потерял?

– Не знаю, – сказал он, больно дернув себя за волосы. – Я думал, ты мне поможешь…

– Ответь на вопрос, Ираван. Это Ахилья? Или способность ясно мыслить, будучи Старшим архитектором? Баланс, который тебе необходимо поддерживать?

– Да, и это тоже, но нет…

– Тогда что?

– Я не…

– Что ты потерял?

– Я знаю, что ты пытаешься сделать, но это не сработает…

–Что ты потерял, Ираван?

Ираван бросился в Момент, его восприятие разделилось, он с надрывом начал траектировать.

–Я потерял себя, – взревел он.

Трава вокруг них взметнулась, превратившись в колючие кактусы, в лес смертоносных шипов, едва не задевавших их обоих. Ираван тяжело дышал, грудь вздымалась, спокойствие Момента было омрачено его бурными эмоциями.

Бхарави застыла, уставившись на него, на светящиеся лозы, извивающиеся у него на коже.

Он ответил на ее взгляд, и сердце бешено застучало у него в груди.

В Моменте перед ним затрепетал Резонанс, блестящий как зеркало, подвижный, как ртуть, ждущий.

Медленно, очень медленно, не сводя глаз с Бхарави, Ираван остановил траектирование и покинул Момент.

Резонанс исчез. Сине-зеленый свет погас. Деревья на террасе с легким шелестящим звуком отступили и снова превратились в траву.

В ужасе от того, что он сказал и сделал, Ираван уронил голову на руки. Два пути снова мелькнули у него в сознании – пути, которые, как он теперь знал, преследовали его всю жизнь. Он оказывался на этой развилке на каждом шагу, в каждое мгновение, и всегда делал неправильный выбор, и развилка всплывала в сознании снова и снова. Кем он становится? Что онделает? Никакого отпущения грехов не происходило.

– Этот человек, которым я являюсь, – прошептал он. – Этот…Ираван. Я больше не знаю, кто я, не знаю, кем я должен быть. Я смотрю внутрь себя и вижу лишь вечное падение там, где должна быть остальная часть меня. Я пытаюсь заполнить эту дыру, будучи архитектором, мужем, советником, но она становится только шире и ненасытнее. Правда в том, что меня не волнует ашрам, меня не волнует Ахилья, и часть меня убеждена, что заботиться обо всем этом бессмысленно, пока я не пойму, кто я на самом деле.

Ужас того, в чем он признался, захлестнул его, но остановиться Ираван уже не мог.

– Ты просишь меня сбалансировать известные невозможности, – прошептал он, – а я изо всех сил пытаюсь и не могу уравновесить даже свои простейшие личности.

Его грудь вздымалась и опускалась. Он осознавал, как сильно обнажился перед Бхарави, дал ей все необходимое, чтобы у него отсекли способность к траектированию и оставили в состоянии даже худшем, чем у Манава. Все его тело дрожало от ужаса и облегчения.

Когда Бхарави коснулась его плеча, Ираван вздрогнул, будто она ударила его.

Бхарави не произнесла ни слова. Она гладила его по спине мягко, ритмично, успокаивающе, снова и снова, будто он был ребенком.

Они сидели вместе на террасе в сгущающихся сумерках, позволяя тишине разрастаться между ними.