(от лица Алистера)

Магистр Грегори визжал так, что у меня внутри всё вибрировало от глухого,закипающего раздражения. Он бегал по моему кабинету, размахивая широкимирукавами своей мантии, словно пойманная в силки ворона, и брызгал слюной, едване задевая гобелены на стенах.

— Ваша светлость! Это безумие! Это настоящее ведовство и покушение на жизньблагородного лорда! — вопил он, и его блеклые глазки дико вращались. — Вдовааптекаря сошла с ума от лихорадки! Она выбросила священные амулеты в помойноеведро! Сорвала портьеры! Открыла окна, впуская в покои лорда Гектора ледянойзимний сквозняк! Она морит его холодом и трогает его парализованное телогрязными руками! Вы должны немедленно приказать страже заковать её в кандалы!

Я медленно поднялся из-за стола, опираясь рукой о столешницу. Мое левое коленоотозвалось резкой, протестующей болью, что только добавило мне злости.

Неужели я действительно совершил глупость, доверившись этой странной женщине схолодным взглядом? Поверил её дерзким речам о «кровеносных сосудах» и«голодающем мозге»? Если она действительно погубит дядю своими сумасшедшимиметодами, я лично сдеру с нее шкуру.

— Замолчите, Грегори, — хмуро бросил я, обходя стол. Хромота сегодня былаособенно сильной, и это злило меня еще больше. — Аларик, за мной. Посмотрим, чтотам устроила наша лекарка.

Мы шли по холодным каменным переходам Черного утеса под аккомпанемент причитанийГрегори, который семенил следом, не решаясь обогнать меня, но и не замолкая нина секунду. Мои тяжелые кованые сапоги гулко стучали по плитам пола. Гвардейцы удверей покоев дяди вытянулись в струнку при моем приближении, их лица подполушлемами были напряженными.

Я рванул на себя тяжелую дубовую дверь, готовясь схватить девку за шиворот ишвырнуть её в подземелье.

Но на пороге я застыл как вкопанный.

Комната Гектора изменилась до неузнаваемости. Исчез душный, приторно-сладкийзапах копоти и немытого тела, который раньше душил любого, кто переступал этотпорог. Вместо него в лицо ударил чистый, резкий воздух, пахнущий морозом,сосновой хвоей и влажным чистым льном. Это было так неожиданно, что я невольносделал глубокий вдох, чувствуя, как расправляются легкие.

Тяжелые бордовые портьеры, которые годами собирали пыль на окнах, валялись кучейв углу. Комната была залита бледным, но удивительно ярким дневным светом.

Но самое главное было на кровати.

Дядя Гектор не лежал в серой грязи засаленных простыней, задыхаясь и хрипя. Онполулежал на горе белоснежных, пахнущих морозом подушек. На нем была чистаясухая сорочка. Его лицо больше не казалось землисто-серым — кожа порозовела,дыхание было ровным и глубоким. Глаза дяди были открыты, и в них не было прежнейбезумной паники. Он смотрел на меня совершенно осмысленно.

Элинор стояла у постели. Её простые шерстяные рукава были закатаны до локтей,обнажая бледные, но на удивление крепкие предплечья. Прядь темных волос выбиласьиз прически, на лбу блестели капли пота — было видно, что она тяжело работалафизически. В руках она держала чистую сухую простыню.

При моем появлении служанка Берта испуганно пискнула и забилась за спинкукровати, а сама Элинор лишь спокойно повернула ко мне голову. В её серых глазахне отразилось ни тени испуга перед моим гневом.

— Ваша светлость, — негромко произнесла она, слегка склонив голову. — Вы как развовремя. Мы только что закончили утренний туалет.

— Объяснись, женщина! — я сделал шаг вперед, стараясь говорить жестко, хотяудивление уже вовсю боролось во мне с яростью. — Магистр Грегори утверждает, чтоты пытаешься заморить моего дядю холодом и оскверняешь его покои своими дикимиметодами. Где амулеты? Зачем ты открыла окна в ноябре?

Элинор вздохнула, аккуратно складывая простыню и кладя её на сундук. Она подошлаближе ко мне, и я снова почувствовал этот странный, чистый запах мыла исвежести, который теперь исходил от постели дяди.

— Ваша светлость, — её голос звучал спокойно, как у наставника, объясняющегопрописные истины нерадивому ученику. — Человеческому телу нужен кислород, чтобыжить и бороться с болезнью. Тот болотный дым, который жег ваш магистр Грегори,лишал лорда Гектора последних сил. Он просто задыхался. Посмотрите на него сами— разве он похож на умирающего?

Я перевел взгляд на дядю. Гектор действительно выглядел намного лучше. Он следилза нами глазами, и его левая рука лежала поверх одеяла, сжатая в кулак — он явнозлился на Грегори, который топтался у меня за спиной.

— А амулеты? — спросил я, сузив глаза. — Зачем ты выбросила их?

— Потому что сушеные лягушачьи лапки и грязные мешочки с солью не лечат паралич,— отрезала Элинор. — Они лишь собирают пыль и мешают дышать. Если лорду Гекторунужны молитвы, пусть к нему придет священник. Но грязи в этой комнате больше небудет.

Грегори за моей спиной судорожно вздохнул и забормотал что-то о кощунстве и судеакадемии, но я проигнорировал его. Меня приковывало к месту другое.

Я посмотрел на правую, парализованную руку дяди. Раньше она всегда была скрюченав жуткий, судорожный узел, прижатый к груди — Гектор часто мычал от боли, когдамышцы сводило судорогой. Но сейчас его рука лежала ровно вдоль туловища, покоясьна мягком валике из простыни. Пальцы были разогнуты.

— Как ты это сделала? — тихо спросил я, делая шаг к кровати. — Его руку не моглиразогнуть три лекаря.

— Это называется пассивной гимнастикой и массажем, ваша светлость, — Элинорподошла ближе, её плечо почти коснулось моего. Я почувствовал тепло, исходящееот её тела, разгоряченного работой. — Мышцы после удара зажимаются в спазме.Если их не разминать, суставы срастутся, и рука погибнет. Я разогрела мышцы имягко растянула их. Это больно, но необходимо. Лорд Гектор — сильный мужчина, онсправился.

Я посмотрел на дядю. Тот сделал едва заметное движение здоровым левым плечом ииздал короткий хриплый звук, который при желании можно было принять заутвердительное ворчание. Он одобрял её действия. Мой суровый дядя, которыйтерпеть не мог женщин и целителей, доверился этой хрупкой вдове.

Внутри меня шевельнулось странное, горячее чувство. Это было не простооблегчение от того, что дяде лучше. Это было восхищение. Элинор стояла передомной — уставшая, со сбившимся дыханием, с засученными рукавами простого платья,но в её осанке, в её спокойном взгляде было столько королевского величия и силы,сколько я не видел ни у одной придворной дамы в столице. Она не просила защиты —она сама диктовала свои правила в моем замке. И её правила работали.

Я медленно повернулся к управляющему и замершему в дверях целителю.

— Магистр Грегори, — произнес я, и мой голос прозвучал сухо и твердо. — Вашиуслуги в этой комнате больше не требуются. Можете возвращаться в свои покои. Изаберите свою бронзовую чашу.

— Но, ваша светлость! — Грегори побелел как полотно. — Это же… это попрание всехправил! Королевская академия…

— Королевская академия далеко, Грегори, — оборвал я его, прищурившись. — АЧерный утес — здесь. И мой дядя идет на поправку под присмотром леди Элинор.Если вы еще раз посмеете войти сюда без её разрешения или устроите истерику — яприкажу Аларику выпороть вас на конюшне, несмотря на ваш столичный патент.Идите.

Целитель открыл было рот, но, натолкнувшись на мой взгляд, мгновенно сдулся. Онпоклонился — на этот раз коротко и неловко — и буквально вымелся из коридора,полы его мантии смешно захлопали по каменным плитам.

Я повернулся к Аларику.

— Выдели Элинор лучшие покои в женском крыле. И проследи, чтобы у нее было всё,что она потребует. Чистая вода, дрова, еда. Её приказы касательно ухода залордом Гектором выполнять беспрекословно.

— Будет исполнено, ваша светлость, — управляющий поклонился и поспешил скрытьсявслед за лекарем.

Мы остались в комнате втроем: я, Элинор и тихо сопящий на подушках дядя.

Я подошел к Элинор ближе. Настолько близко, что мог рассмотреть крошечнуюродинку у нее на виске и влажные темные ресницы. Её серые глаза смотрели на меняв упор, без вызова, но и без тени покорности.

— Вы рисковали жизнью, вдова, — тихо произнес я, глядя ей прямо в глаза. — Еслибы дяде стало хуже от твоего «сквозняка», Грегори лично развел бы костер дляведьмы на площади.

Элинор слегка улыбнулась. На её бледных губах эта улыбка смотрелась удивительнокрасиво.

— Я знаю, на что шла, ваша светлость, — ответила она своим низким, согревающимголосом. — Но хороший хирург… хороший врач должен уметь рисковать ради жизнипациента. Доверьтесь мне, граф. Вашему дяде больше ничего не угрожает, пока ярядом.

Я почувствовал, как в моем сердце, давно превратившемся в холодный камень,что-то дрогнуло. Эта женщина пришла в мой замок как должница, но теперь японимал, что готов отдать ей всё золото Черного утеса, лишь бы она продолжаласмотреть на меня этим уверенным, спокойным взглядом.

— Хорошо, Элинор, — негромко произнес я, делая шаг назад, чтобы не поддатьсябезумному желанию коснуться её лица. — Две недели начались. Покажи мне, на чтоты способна.

Я круто повернулся и вышел из покоев, стараясь не хромать слишком сильно. Но язнал, что отныне мои мысли будут возвращаться в эту светлую, пахнущую морозомкомнату гораздо чаще, чем мне хотелось бы признавать.