(от лица Алистера)

Левое колено ныло так, словно в сустав забили ржавый раскаленный гвоздь.

Я сидел в тяжелом кресле у камина, бессмысленно глядя на пляшущие языки пламени,и изо всех сил сжимал зубы, чтобы не застонать. За высокими стрельчатыми окнамизамка бессновался ледяной ноябрьский ветер, швыряя в серое стекло пригоршнимокрого снега. Погода в приграничье Рэйвенсвуда всегда была паршивой, но этойосенью сырость казалась особенно въедливой. Она проникала под кожу, пропитывалатяжелые каменные стены Черного утеса и заставляла мою старую рану, полученную вбитве у Ольховой заводи шесть лет назад, гореть живым огнем.

Из глубины правого крыла замка донесся очередной глухой, надрывный звук. Это былне то хрип, не то хрюканье человека, который отчаянно пытается закричать, но чьисвязки мертвы.

Дядя Гектор.

Я зажмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, бессильного гнева.Человек, который заменил мне отца, суровый воин, прошедший со мной три кампаниии учивший меня держать меч, теперь лежал в своих покоях, превратившись вбезмолвную живую развалину. Его разбил «удар» неделю назад. С тех пор он не могни говорить, ни пошевелить правой стороной тела, только дико вращал глазами,полными ужаса и ярости, когда к нему приближались лекари.

Тяжелая портьера у входа колыхнулась, и в кабинет бесшумно скользнул магистрГрегори — наш придворный целитель, присланный три года назад из столицы. Отнего, как всегда, пахло прогорклым жиром, уксусом и сушеными пиявками. Этотзапах вызывал у меня стойкое желание схватиться за рукоять меча.

— Ваша светлость, — Грегори согнулся в подобострастном поклоне, пряча ладони вшироких рукавах своей темной мантии. — Лорду Гектору хуже. Черная желчьскопилась в его голове, перекрывая пути разуму. Нужно выпустить дурную кровь ещераз. Пять пиявок на затылок и ланцет к вене на левом предплечье…

— Вчера вы уже выпускали ему кровь, Грегори, — хмуро отозвался я, не поворачиваяголовы. Мой голос звучал глухо и опасно. — И позавчера тоже. После каждоговашего «выпускания» он спит по двенадцать часов, а когда просыпается, едва можетдышать. Вы уверены, что лечите его, а не отправляете на тот свет?

Целитель оскорбленно выпрямился, его блеклые глазки сердито блеснули.

— О, ваша светлость! Методы королевской академии проверены веками! Кровопускание— единственный способ сбалансировать соки в теле благородного лорда. Если мыостановимся, желчь зальет его сердце, и тогда…

— Хватит, — оборвал я его, поморщившись от резкой боли в колене. — Идите,Грегори. И не смейте трогать дядю до вечера. Мне нужно подумать.

Когда целитель убрался, я плеснул себе в серебряный кубок крепкого эля,настоянного на горьких травах. Местные знахари утверждали, что он снимает боль всуставах. Вранье. Ни черта он не снимал, только тупил разум, чего я никак не могсебе позволить.

В дверь постучали. Коротко, робко.

— Войдите, — бросил я, ставя кубок на стол.

На пороге появился Аларик, мой управляющий. Он выглядел взволнованным ипостоянно теребил пуговицы на своем кожаном колете, что было для него вернымпризнаком сильного страха.

— Ваша светлость… прошу прощения за беспокойство, — забормотал он, топчась удвери. — Там… внизу. Вдова аптекаря Иоганна. Элинор.

Я нахмурился, пытаясь вспомнить. Иоганн… Ах да, местный лекарь-пьяница, которыйумудрился задолжать замку круглую сумму за аренду дома и аптекарского огорода.Управляющий должен был выселить его вдову еще вчера.

— И что с ней? — спросил я. — Она отказывается освободить дом?

— Не совсем, ваша светлость, — Аларик вытер лоб рукавом. — Она… она оказалась наудивление дерзкой. Нашла какую-то лазейку в вашем же указе о трехдневнойотсрочке для вдов. И заявила… заявила, что у нее есть залог, который покроетвесь долг.

— И какой же залог может быть у нищей вдовы аптекаря? — я скептически приподнялбровь. — Его ржавые ступки и сушеные лягушки?

— Она говорит… она утверждает, что может вылечить лорда Гектора, — выпалилуправляющий и тут же сжался, словно ожидал, что я запущу в него кубком.

Я медленно поднялся с кресла. Боль в колене мгновенно отозвалась остройвспышкой, заставив меня на секунду замереть, крепко вцепившись пальцами в крайдубового стола.

— Вылечить? — мой голос упал до опасного шепота. — Эта девка думает, что можетиграть со мной в игры, используя болезнь моего дяди, чтобы спасти свою жалкуюлавку? Она считает меня дураком?

— Я говорил ей, ваша светлость! — поспешно закивал Аларик. — Обещал бросить вподземелье, если она врет. Но она стоит на своем. Принесла какой-то ящик итребует встречи с вами. Говорит, королевские лекари убивают вашего дядю.

Я прошелся по кабинету, стараясь не хромать слишком явно. Упрямствопростолюдинов обычно раздражало меня, но сейчас… Сейчас во мне шевельнулосьстранное, злое любопытство. Дядя Гектор угасал на глазах под присмотромнапыщенного Грегори, и я понимал, что еще пара дней такого «лечения», и старикдействительно не проснется. Терять нам было практически нечего.

— Приведи её, Аларик, — приказал я, возвращаясь в кресло. — Я выслушаю её ложь.А потом, когда она признается в своем шарлатанстве, ты лично заперешь её в самойсырой камере Черного утеса.

Управляющий поклонился и исчез за портьерой.

Через пару минут тяжелые двери кабинета снова отворились. В комнату вошлаженщина.

Я ожидал увидеть испуганную, плачущую крестьянку в грязном чепце, которая тут жерухнет на колени и начнет целовать подол моего плаща, умоляя о пощаде. Но этаженщина была другой.

Она вошла твердой, уверенной походкой, держа в правой руке аккуратный деревянныйящичек с медными уголками. На ней было простое, строгое платье серо-зеленогоцвета и теплая шаль на плечах. Никаких украшений, никаких глупых девичьих лент.Волосы были аккуратно собраны, открывая бледное, осунувшееся лицо с тонкими,благородными чертами.

Но больше всего меня поразили её глаза. Широкие, серые, они смотрели на меняабсолютно спокойно. В них не было страха. Ни капли. Только холодная,профессиональная оценка.

Она не упала на колени. Она остановилась в нескольких шагах от моего стола исклонила голову в коротком, исполненном достоинства поклоне — так кланяютсяравные, а не слуги.

— Ваша светлость, — её голос оказался неожиданно низким, ровным и оченьприятным. В нем не было и тени той заискивающей дрожи, к которой я привык.

Я откинулся на спинку кресла, буравя её тяжелым взглядом, который обычнозаставлял моих капитанов бледнеть.

— Вы Элинор, вдова аптекаря? — спросил я, нарочно делая голос как можно болеесуровым.

— Да, ваша светлость, — ответила она, не отводя взгляда.

— Мой управляющий утверждает, что вы пришли предложить мне сделку. Вы заявляете,что можете вернуть лорда Гектора к жизни, в то время как лучшие выпускникикоролевской академии признают его безнадежным. Вы понимаете, женщина, что заложь в этих стенах платят головой?

Она сделала легкий вдох, и её губы тронула едва заметная, горькая усмишка.

— Выпускники королевской академии, ваша светлость, усердно сводят вашего дядю вмогилу. Я слышала хрип лорда Гектора еще в коридоре. У него не «избыток чернойжелчи», как уверяет ваш лекарь Грегори. У него произошла закупорка важногокровеносного сосуда в мозге. Часть его головы заснула, лишившись питания, иименно поэтому его правая сторона мертва, а речь отнялась.

Я подался вперед, нахмурившись. Слова, которые она произносила, звучали странно.«Кровеносный сосуд», «мозг лишился питания»… Это не было похоже на привычныерассуждения целителей о соках тела, звездах и демонах. В её словах чувствоваласьпугающая, холодная логика.

— И как же ваше «знание» поможет ему, если он не может даже глотать? — спросиля, чувствуя, как внутри разгорается опасный интерес.

— Его можно вернуть к жизни, — спокойно ответила Элинор, делая шаг ближе кстолу. — Но для этого нужно немедленно прекратить кровопускания. Каждый раз,когда ваш Грегори вонзает ланцет в его вену, давление в теле лорда Гекторападает, и его мозг голодает еще сильнее. Ему нужен покой, свежий воздух, особыймассаж парализованных конечностей и постепенное восстановление движений. Я могусделать это.

— Вы? Простая вдова лекаря? — я оглядел её скромное платье. — Откуда у вас такиепознания, о которых не слышали в столице?

Она на секунду отвела глаза, и мне показалось, что в глубине её серых зрачковпромелькнула тень древней, нечеловеческой усталости.

— Мой отец был странствующим врачом в далеких южных землях, — тихо произнеслаона. — Он учил меня видеть скрытые причины болезней, а не бороться с ихсимптомами. Я видела десятки таких больных, ваша светлость. И половину из нихмне удавалось вернуть на ноги.

Я молчал, обдумывая её слова. Верить ей было безумием. Но смотреть, как дядямедленно умирает под пиявками Грегори, было еще большим безумием.

В этот момент Элинор сделала то, чего не ожидал ни я, ни стоявший у двериАларик.

Она перевела взгляд с моего лица на мое левое колено. Её серые глаза сузились,словно она просвечивала меня насквозь через плотную ткань штанов.

— И кстати, о скрытых причинах, ваша светлость, — негромко произнесла она. —Ваша левая нога.

Я мгновенно подобрался, моя рука невольно легла на подлокотник кресла.

— Что моя нога? — резко спросил я.

— Вы хромаете на левую ногу, но при этом переносите весь вес на правое бедро,из-за чего ваше плечо слегка опущено, — Алла говорила так спокойно, будто читалалекцию. — Шесть лет назад у вас был сложный перелом голени и коленного сустава.Местный костоправ совместил кости неправильно. Суставная сумка постоянновоспалена от трения, а связки натянуты до предела. Вы глушите боль горькиминастойками, но они разрушают ваш желудок, а сустав разрушается с каждым днем.Через пять лет вы не сможете ходить вовсе.

В кабинете воцарилась звенящая, мертвая тишина.

Я сидел, не в силах произнести ни слова. Мой шрам на ноге был скрыт под плотнойкожей сапога и сукном. Никто — кроме моего личного слуги и покойного костоправа— не знал деталей той старой травмы. Все думали, что это просто застарелаяподагра или легкая хромота героя. Но эта женщина, просто взглянув на то, как ясижу и как держу осанку, разложила мою боль по полочкам с хирургическойточностью.

Управляющий Аларик за спиной вдовы прижал руку к рту, испуганно глядя на меня.

Я медленно поднял руку, останавливая его готовые сорваться обвинения введьмовстве. Внутри меня бушевал ураган эмоций — от ярости до дикого, безумногооблегчения. Эта женщина не была шарлатанкой. Кем бы она ни была — ведьмой, южнойцелительницей или сумасшедшей, — она видела человеческое тело так, словно онобыло сделано из стекла.

— Ты очень смелая женщина, Элинор, — негромко произнес я, и мой голос прозвучалкак шелест наползающей грозы. — Или очень глупая.

Она не отвела взгляда. Лишь крепче сжала ручку своего деревянного ящичка.

— Я просто врач, ваша светлость, — ответила она. — И я предлагаю вам сделку. Моизнания в обмен на вашу милость.

Я смотрел в её серые, холодные глаза и впервые за многие годы чувствовал, чтовстретил человека, которого не смогу сломать одним лишь приказом. И эточертовски мне нравилось.