Тяжелый грохот дубовой двери всё еще вибрировал в воздухе, когда Марта наконецотняла ладони от лица. Глаза старой служанки были круглыми от ужаса, а губыбеззвучно шевелились, словно она шептала молитву всем известным ей святымпокровителям.

— Госпожа Элинор… — выдохнула она, делая несмелый шаг ко мне. — Что же это? Выведь… вы ведь никогда так не разговаривали. Даже с покойным Иоганном. А сграфским управляющим… Да его сам староста за версту обходит! Он же вас вподземелье сгноит, если мы не уедем.

— Не сгноит, Марта, — я медленно поднялась со скамьи, опираясь рукой о шершавуюстену. Ослабевшие после лихорадки ноги всё еще подкашивались, но в головезвенела ледяная ясность. — Если мы уедем прямо сейчас, то погибнем на первой желесной дороге от холода или голода. А мне нужно жить. И нужно найти дочь.

— Дочь? — Марта нахмурилась, удивленно моргая. — Какую дочь, госпожа? У вас ведьс Иоганном детей-то не было…

Я мысленно выругалась. Слишком много эмоций, слишком мало контроля. Для этогомира я — бездетная вдова Элинор, и никак иначе.

— Я имела в виду… сестру, — быстро исправилась я, стараясь, чтобы мой голосзвучал ровно. — Сводную сестру. Перед тем как горячка затуманила мне разум, яполучила известие, что она пропала где-то на границе графства. Я должна еёнайти, Марта. Но для этого нам нужен дом, деньги и покровительство графа.

Марта только покачала головой, явно списывая мои слова на остатки лихорадочногобреда, но спорить не решилась.

— Помоги мне прибраться здесь, — я обвела взглядом заваленный торговый зал. — Ипринеси свечу в кабинет мужа. Мне нужно осмотреть его записи.

Аптечная лавка Иоганна напоминала склад старьевщика, решившего заняться черноймагией. Прежде чем приступать к лечению лорда Гектора, мне нужно было понять,какими ресурсами я располагаю. Я методично обходила полки, безжалостно отсеиваяоткровенный мусор.

Сушеные лапки летучих мышей отправились в мусорное ведро первыми, за нимипоследовали «заговоренные» речные камни и порошок из тертых рогов болотныхоленей, который, по заверениям наклеек, лечил от всех болезней сразу.

А вот мешки с сушеной корой ивы, цветками ромашки, листьями мяты и спорыньей ябережно откладывала в сторону. Ива содержала салициловую кислоту — отличныйаналог аспирина. Ромашка — природный антисептик. Спорынья в малых дозах моглаостановить кровотечение. Мои земные знания по фармакологии, полученные еще винституте, ложились на практический опыт Иоганна, всплывающий в памяти Элинор.

Закончив с лавкой, я прошла в небольшую комнатку за прилавком — кабинетпокойного мужа. Здесь пахло старой кожей, кислыми чернилами и дешевым табаком.На массивном дубовом столе царил хаос: обрывки пергамента, грязные перья ипустые бутыли из-под эля.

Внимание привлек тяжелый ящик стола, запертый на навесной железный замок.

Я огляделась, нашла тяжелый железный пестик для ступки и, примерившись, с силойударила по ржавой дужке замка. Со второго удара металл жалобно звякнул, и замокотвалился, обнажив деревянное нутро ящика.

Там лежала толстая тетрадь в переплете из грубой свиной кожи — приходной дневникИоганна.

Я села в скрипучее кресло, зажгла сальную свечу и принялась неторопливо листатьстраницы, исписанные корявым, торопливым почерком мужа. В основном это былискучные отчеты: «Продано мази от чесотки на три медные монеты», «Куплено утравника болотного корня на две монеты». Но ближе к концу, на страницах,датированных концом прошлой недели, почерк стал еще более неровным, словноИоганн писал в сильном волнении перед самой своей смертью.

Я вчиталась в строчки и почувствовала, как мое сердце пропустило удар.

«...день святого Мартина. На границе у Старого леса купеческий караван гильдейцаТорвальда, что держит путь в столицу, подобрал девицу. Чудная она, не из наших.Одежи на ней диковинные — штаны синие из нити толстой, грубой (джинсы!), дакуртка серая, мягкая, без единого шва, с капюшоном (худи!). Сама бледная,напуганная, мычит только да головой трясет, языка нашего не понимает. Торвальдзабрал её с собой, думает в столице заморским господам показать или в услужениевыгодно пристроить...»

Листок бумаги под моими пальцами задрожал.

Джинсы и серое худи. Это была Арина. Моя Ариша! В день аварии на ней был именноэтот серый спортивный костюм, который мы купили вместе за неделю до катастрофы.

Она жива. Она попала в этот мир, но оказалась одна, напуганная, без знанияязыка, в руках чужих торговцев, которые везут её в столицу как диковиннуюзверушку.

Слеза сорвалась с моих ресниц, оставив темный след на сухом пергаменте дневника.Но я тут же зло смахнула её тыльной стороной ладони. Плакать некогда. Валария —столица этого королевства — находится в нескольких неделях пути отсюда. Одинокойженщине без гроша в кармане и без документов не пройти и десяти миль по местнымдорогам, кишащим разбойниками и бродягами.

Мне нужен пропуск графа. Нужна его протекция и его золото. А значит, завтра лордГектор должен пойти на поправку.

— Марта! — громко позвала я, поднимаясь с кресла. В моем голосе больше не былослабости. Только холодная решимость хирурга перед сложнейшей операцией.

Служанка показалась в дверях, испуганно прижимая к груди грязный фартук.

— Растопи печь на кухне. Нам нужно много кипятка. И принеси все чистые льняныепростыни, какие найдешь в доме.

— Но, госпожа… — растерялась Марта. — Зачем кипяток на ночь глядя? И простыни…Иоганн никогда не мыл тряпки перед тем, как раны перевязывать. Говорил, сухаятряпица — лучшая.

— Твой Иоганн поэтому и отправлял половину пациентов на погост от антонова огня,— сухо отрезала я. — Делай, что я говорю. Мы будем варить ткань.

Марта посмотрела на меня как на умалишенную, но спорить не решилась.

Следующие несколько часов превратились в адский марафон. Физическое тело Элинорбыстро уставало, спина ныла, а руки дрожали от непривычной тяжести, но я непозволяла себе останавливаться.

Мы кипятили воду в огромном медном чане. Я заставила Марту бросать туда льняныеотрезы и варить их не менее получаса. Для старой служанки это выглядело какдикое кощунство — она то и дело причитала, что вода «сгубит добрый лен», но ябыла непреклонна. Нам нужна была идеальная стерильность. Насколько это вообщевозможно в условиях средневековой кухни.

Пока простыни сохли у огня, я вернулась в кабинет и нашла личный хирургическийнабор Иоганна. Он лежал в обитой бархатом шкатулке. Инструменты были серебряными— видимо, единственная ценная вещь, которую муж унаследовал от своегоотца-лекаря.

Я вытащила их на свет. Тонкий ланцет, изогнутые иглы, зажимы. Всё это былопокрыто слоем серого налета и засохшей грязи.

«И этим они резали людей», — с содроганием подумала я.

Я взяла жесткую щетку, мелкий речной песок и принялась методично, до боли впальцах, оттирать серебро. Когда металл заблестел, я прокатила каждый инструментнад пламенем свечи, а затем опустила в чашу с крепким спиртовым дистиллятом,который Иоганн хранил для приготовления находок.

Затем я занялась лекарствами. Из запасов сонного корня и сухих маковых головок яприготовила концентрированный отвар. На Земле я бы никогда не рискнулаиспользовать кустарный опиат, но здесь у меня не было выбора — если у лордаГектора во время моих манипуляций начнется судорожный приступ или сильная боль,мне понадобится эффективное успокоительное. Я тщательно рассчитала дозировку покаплям, ориентируясь на вес взрослого мужчины.

Когда я наконец закончила, за узким окном уже брезжил серый, холодный рассвет.Небо было затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами, из которых сыпалась мелкая,ледяная крупа.

Я прилегла на кушетку прямо в кабинете, укрывшись старым плащом, и закрылаглаза. Мой мозг, привыкший к дежурствам в реанимации, мгновенно погрузился вчуткий, тревожный сон. Мне снилась Арина, которая звала меня из темноты, исуровое лицо незнакомого мужчины с холодными темными глазами.

— Госпожа… Госпожа Элинор, вставайте! Они вернулись! — испуганный шепот Мартывырвал меня из забытья.

Я резко села. Тело отозвалось протестующим стоном, но я проигнорировала его.Быстро умылась ледяной водой из кувшина, которая мгновенно согнала остатки сна,и поправила платье.

У входа в аптеку уже слышался знакомый тяжелый стук сапог.

Я спустилась вниз. Мой деревянный саквояж — чисто вымытый, укомплектованныйстерильным льном, серебряными инструментами и флаконами с настоями — уже стоял удвери.

Аларик вошел в лавку, окутанный облаком холодного пара. На его лице брезжилозлорадное нетерпение. За его спиной маячили двое вчерашних гвардейцев, зябкокутавшихся в шерстяные плащи.

— Ну что, вдовушка? — громко спросил управляющий, оглядывая чистую, пахнущуюуксусом лавку. — Полдень близок. Золото появилось или мне прикажешь заколотитьтвои двери прямо сейчас?

— Я готова, господин Аларик, — спокойно ответила я, беря в руку тяжелую ручкусаквояжа. — Мой залог собран. Ведите меня к графу.

Управляющий удивленно приподнял бровь, глядя на мой ящик и мою прямую осанку. Онявно ожидал застать меня в слезах или обнаружить, что я сбежала ночью череззаднюю дверь.

— Что ж, — ухмыльнулся он, отступая в сторону и освобождая проход. — Саманапросилась. Но помни: если твои слова окажутся пустой болтовней девки влихорадочном бреду, обратную дорогу из замка ты проделаешь в кандалах. Идивперед.

Я вышла на крыльцо. Холодный осенний ветер мгновенно швырнул мне в лицо горстьледяных колючек. Гвардейцы пристроились по бокам, недвусмысленно давая понять,что я — пленница, а не гостья.

Дорога к замку Черного утеса вела круто вверх по скользкому булыжнику. Вокругтянулись серые, унылые дома ремесленников, из труб которых валил густой,пахнущий торфом дым. Редкие прохожие провожали наш маленький конвой любопытнымии жалостливыми взглядами. Пожилая женщина у колодца перекрестила меня, тихопрошептав: «Упокой, дева, её душу…»

Они думали, что я иду на смерть.

Замок Рэйвенсвуд приближался, подавляя своими масштабами. Огромные стены изгрубо отесанного темного камня казались продолжением скалы, на которой онистояли. Черные пасти бойниц смотрели на мир слепо и угрожающе.

Мы миновали тяжелые подъемные ворота, окованные железом, и оказались впросторном внутреннем дворе. Здесь пахло мокрым сеном, навозом и гарью отфакелов, которые горели даже днем из-за густого тумана. Конюхи и гвардейцы вкожаных доспехах провожали меня молчаливыми взглядами.

Аларик повел меня внутрь замка через узкую боковую дверь.

Внутри Черный утес казался еще более холодным и мрачным. Каменные стены былипокрыты зеленоватым налетом сырости, факелы в железных кольцах коптили, наполняякоридоры удушливым гарным дымом. На полу лежала грязная солома, призваннаявпитывать влагу и грязь с сапог.

Мы поднимались по крутым винтовым лестницам всё выше и выше. Мои ноги гудели отусталости, сердце колотилось в ушах тяжелыми ударами, но я упрямо сжимала пальцына деревянной ручке саквояжа.

Наконец мы остановились в широком коридоре третьего этажа. Здесь было чище, настенах висели тяжелые гобелены с изображением сцен охоты, но атмосфераоставалась гнетущей. Из-за дверей в конце коридора доносились глухие, страшныезвуки — прерывистый, гортанный хрип человека, который тщетно пытается что-тосказать, но не может.

Лорд Гектор. Дядя графа.

Аларик остановился у массивной дубовой двери, обитой железными полосами. Передней стояли двое гвардейцев при полном вооружении.

Управляющий повернулся ко мне. В его глазах больше не было издевки — толькохолодное, жесткое предупреждение.

— Слушай меня внимательно, вдова, — тихо произнес он, наклоняясь к моему уху. —Граф Алистер сегодня с самого утра в бешенстве. Рана на ноге изводит его так,что он готов казнить любого за неверный вздох. Если ты сейчас войдешь туда иначнешь нести чушь — тебя не спасет ни один закон. Твоя голова слетит с плечпрежде, чем ты успеешь договорить. Ты всё еще можешь отказаться и пойти вдолговую яму. Там хотя бы живут.

Я посмотрела на тяжелую дверь. За ней решалась моя судьба. Судьба моей дочери,которая прямо сейчас ехала в клетке купеческого каравана к неизвестности.

Я поправила шаль на плечах и крепче перехватила саквояж.

— Открывайте дверь, господин Аларик, — спокойно ответила я. — И дышите глубже.Паника вредна для сосудов.

Управляющий сплюнул на солому под ногами и кивнул стражникам.

Тяжелая дверь со скрипом отворилась, являя полумрак просторного кабинета,пахнущего воском, кожей и застарелой болезнью. Я сделала глубокий вдох иперешагнула порог, навстречу своей новой судьбе.