(от лица графа Алистера)
Сталь королевских гвардейцев зловеще блеснула в холодном, мертвенном светехрустальных люстр Тронного зала. Четверо рослых рыцарей в тяжелых доспехах,ведомые приказом капитана и паническим визгом Малакая, стремительно приближалиськ нам. Их клинки были обнажены и наведены прямо в грудь Элинор.
Ярость — горячая, неукротимая и вместе с тем ледяная, расчетливая ярость воина —мгновенно затопила всё мое существо, вытесняя любые другие мысли. Мои военныерефлексы, отточенные годами битв в приграничье, требовали немедленно выхватитьсвой тяжелый меч и снести головы нападающим. Но мой холодный разум политика иправителя вовремя остановил руку. Я слишком хорошо понимал законы Валарии. Еслибы я сейчас обнажил сталь во дворце перед лицом короля Аарона, нас обоих сЭлинор изрубили бы на куски прямо здесь, на этом праздничном паркете, объявивгосударственными изменниками и мятежниками, даже не пытаясь разобраться впричинах. Мне нужен был другой, более сложный физический и политический маневр.
Я резко шагнул вперед, полностью закрывая хрупкую фигуру Элинор своим широкимтелом от наступающих гвардейцев. Мой тяжелый парадный плащ, подбитый дорогиммехом чернобурки, взметнулся, укрывая мою невесту от блеска стальных клинков. Вту же секунду я рухнул на правое колено перед королем Аароном, который стоялвсего в трех шагах от нас, бледный, растерянный, судорожно сжимая пальцы нанабалдашнике своего золотого скипетра.
Мой кулак с силой ударил в холодные мраморные плиты пола, а голос прозвучал какудар тяжелого боевого гонга, раскатившись под высокими стрельчатыми сводами залаи мгновенно заглушив визг Малакая и испуганный шепот придворной толпы:
— Государь Аарон! Мой король! Остановите гвардию! Я, граф Рэйвенсвуд, предлагаюсвою собственную голову в качестве залога! Мои земли, мой титул, моя жизнь — всёпринадлежит вам по праву вассальной клятвы! Если эта женщина прольет кровь вашейлюбимой тетушки Клеманс напрасно, если она ошибется хотя бы на волос — велитеказнить меня прямо здесь, под этим сводом, перед всем вашим двором! Нопосмотрите на Клеманс! Она умирает! Её лицо синеет, её горло закрыто! Ни одинлекарь в этом зале, включая напыщенного магистра Малакая с его грязными пиявкамии тазами для крови, не знает, как вернуть ей дыхание! Дайте Элинор закончить,или через минуту Клеманс будет мертва!
Мой яростный крик заставил капитана королевской гвардии замереть в полушаге отменя. Острие его тяжелого меча дрожало всего в нескольких дюймах от моего горла,а на его лице под железным полушлемом проступило глубокое замешательство. Онпереводил взгляд с меня на короля, не смея нанести удар без прямого приказамонарха.
Король Аарон посмотрел на меня своим острым, прагматичным взглядом утомленноговластью правителя. Затем перевел взор на синеющее, отекающее лицо герцогиниКлеманс, которая уже едва заметно дергалась в судорогах на полу, задыхаясь влуже пролитого багрового вина. Магистр Малакай за моей спиной продолжалдрожащими руками теребить свою массивную золотую цепь, бессильно бормоча что-тоо «черной желчи» и «апоплексическом ударе». Но всем в этом зале было ясно:прежние лекари были бессильны. Их методы вели герцогиню прямиком в могилу.
Аарон принял решение за долю секунды. Он медленно поднял свою правую руку вперчатке, останавливая гвардейцев.
— Пять секунд, Алистер, — его голос прозвучал негромко, но в нем звенел холодныйметалл, не терпящий возражений. — Если Клеманс умрет на твоих глазах — твояголова действительно скатится на этот паркет. Капитан, опустите оружие.Начинайте, вдова.
Я мгновенно обернулся, снова опускаясь на колени у изголовья герцогини ификсируя её голову своими широкими ладонями. Мои пальцы слегка дрожали от дикогонапряжения, но стоило мне взглянуть на лицо Элинор, как моё сердце мгновенноуспокоилось.
Она была абсолютно, невероятно спокойна. В её серых стальных глазах не было итени страха перед обнаженными мечами рыцарей или королевским гневом. Это былвзгляд хирурга, вошедшего в свою операционную. Полная концентрация, ледянойрасчет и отсутствие каких-либо сомнений. От неё исходил тот самый чистый,успокаивающий запах камфоры, мыла и хвои, который заставлял меня верить ейвопреки всему миру.
Её левая рука мягко, но удивительно сильно прижала кожу на горле Клеманс,фиксируя хрящи шеи и не давая трахее сместиться во время манипуляции. В правойруке она сжимала тонкий, острый серебряный нож для фруктов.
— Дышите спокойно, ваша светлость, — едва слышно прошептала Элинор, обращаясь кугасающему разуму герцогини Клеманс, и сделала точное, быстрое движение рукой.
Лезвие ножа мягко, с легким шорохом рассекло бледную кожу шеи Клеманс междухрящами. Тонкая, аккуратная струйка темно-багровой крови потекла по её шее, ноникакого страшного фонтана, никакого смертельного кровотечения, о котором таквизжали придворные невежды, не произошло. Элинор хладнокровно раздвинула краяразреза пальцами левой руки и быстрым, уверенным движением вонзила в отверстиеполую серебряную соломинку, которую только что забрала со стола.
В бальном зале воцарилась звенящая, мертвая, по-настоящему кладбищенская тишина.Тысячи придворных замерли с полуоткрытыми ртами, боясь сделать даже вздох.Слышно было лишь, как догорает воск в гигантских люстрах под сводами.
И вдруг эту тишину разорвал резкий, свистящий, хриплый и невероятно громкийзвук.
Из серебряной соломинки на шее Клеманс с силой вырвался застоявшийся, углекислыйвоздух, а следом грудная клетка герцогини судорожно, глубоко расширилась, делаяпервый полноценный, спасительный вдох. Воздух со свистом устремился прямо в еёлегкие, минуя отекшие, закрытые ткани горла.
Еще один глубокий вдох. И третий.
Синюшный, мертвенный оттенок на лице Клеманс начал стремительно, прямо на глазахизумленной толпы таять, уступая место здоровому, нежно-розовому цвету живойкожи. Её судороги прекратились, пальцы рук расслабились, а веки затрепетали.Герцогиня медленно открыла глаза, осмысленно глядя на склонившуюся над нейЭлинор. Она дышала. Смерть отступила, признав свое полное поражение передсеребряной соломинкой.
По залу покатился оглушительный, потрясенный вздох изумления. Придворные дамыначали судорожно обмахиваться веерами, мужчины переглядывались с нескрываемымшоком. Это было настоящее чудо, сотворенное простой серебряной соломинкой длянапитков и хладнокровием провинциальной лекарки.
Магистр Малакай стоял у стола с открытым ртом, его золотая цепь съехала набок, алицо выражало крайнюю степень профессионального ничтожества. Его ученикипоспешно прятали свои тазы и ланцеты за спины.
Король Аарон сделал медленный, торжественный шаг вперед, глядя на свою дышащуютетушку с нескрываемым благоговением. Он перевел взгляд на Элинор, котораяспокойно вытирала руки шелковой салфеткой от капель крови Клеманс.
— Опустите оружие, — приказал король гвардейцам, и те поспешно убрали мечи вножны. Аарон подошел к Элинор вплотную. — Кто ты такая, женщина? Как тысовершила это чудо без молитв и магии?
Прежде чем Элинор успела ответить, я медленно поднялся с колен. Моя осанка былабезупречной. Я встал рядом с ней, бережно накрыв её ладонь своей рукой.
— Это леди Элинор, государь, — громко, так, чтобы слышал весь зал, произнес я, имой голос прозвучал с законной гордостью. — Лучший хирург и лекарь моих земель.Женщина, которая вернула мне способность ходить и вытащила моего дядю Гектора измогилы. И она… она моя невеста, мой король.
Ванесса, стоявшая в первом ряду толпы придворных, побледнела так, что её лицослилось по цвету с белым мрамором колонн. Её бриллиантовое колье на шеесудорожно задергалось от частого дыхания. Её триумф превратился в полное,сокрушительное фиаско. Она пыталась уничтожить Элинор руками короля, но вместоэтого подарила моей невесте абсолютную королевскую милость.
Король Аарон долго смотрел на нас двоих, а затем на его суровом лице появиласьредкая, уважительная улыбка.
— У тебя отличный вкус, Алистер, — негромко произнес он, кивая мне. — Твояневеста только что спасла мою семью от траура. И королевство этого не забудет.
Я посмотрел на Элинор. Её серые глаза блестели от затаенных слез радости иудивления перед моей публичной декларацией. Но в глубине её взгляда я заметиллегкую, едва уловимую тень озабоченности — она понимала, что это великоепризнание принесет нам не только славу, но и новые, еще более опасные испытанияв столице. Но теперь мы были обручены перед лицом всего королевства, и эту связьне могла разрушить ни одна столичная гадюка.