Дворцовая площадь Валарии сияла тысячами огней, отражавшихся в мокрой каменноймостовой.

Великолепные кареты, украшенные золоченым резьбовым декором и фамильнымигербами, выстроились в длинную, медленно движущуюся очередь перед параднымвходом в королевский замок. Воздух здесь был плотным, пропитанным ароматамидорогого воска горящих факелов, конского пота, сырой кожи и удушливых столичныхдухов, которые смешивались с ледяной свежестью зимней ночи.

Алистер вышел из нашей кареты первым, протянув мне руку. На нем был роскошныйпарадный камзол темно-серого цвета с серебряным шитьем вдоль воротника, а плечиукрывал тяжелый бархатный плащ, подбитый дорогим мехом чернобурки. Хромоты почтине было — он двигался с потрясающей, истинно военной грацией, заставляястоличных гвардейцев охраны вытягиваться в струнку при его приближении.

Арину мы решили оставить под надежной охраной Райана в особняке — Алистеркатегорически отказался подвергать девочку опасности столичного светского суда.И я была полностью согласна с его решением. В этой битве я должна была стоять напередовой одна.

Когда я опустила ногу на подножку кареты, изумрудный шелк моего платья мягкозашуршал, привлекая внимание столичных зевак. Мадам Вивьен действительнопревзошла себя. Платье сидело безупречно, подчеркивая каждую линию моего тела сблагородным, строгим изяществом. Никаких гигантских кринолинов, которыепревращали женщин в неповоротливые стога сена, никаких аляповатых кружев. Толькочистый глубокий цвет приграничной хвои, серебряная вышивка и моя прямая осанкахирурга, привыкшего часами стоять у операционного стола.

Алистер бережно взял меня под руку, и мы поднялись по широкой мраморнойлестнице, ведущей в Большой бальный зал.

Когда тяжелые двустворчатые двери распахнулись, мне на секунду показалось, что япопала в гигантский, сверкающий калейдоскоп.

Зал был огромен. Высокие стрельчатые своды были покрыты чистым золотом,хрустальные люстры со стотинами восковых свечей заливали помещение ослепительнымтеплым светом, а на паркете кружились сотни пар в шелках пастельных тонов —розовых, голубых, нежно-лавандовых. На этом фоне бледных, усыпанных пудрой даммой глубокий изумрудный наряд смотрелся как яркая, сочная сосновая ветвь средиблеклых бумажных цветов.

По залу мгновенно покатился тихий, прерывистый шепоток. Дамы за веерами началиоборачиваться в нашу сторону, мужчины провожали нас долгими, оценивающимивзглядами.

— Тверже шаг, Элинор, — негромко, но так тепло прошептал Алистер, слегка сжавмои пальцы своей ладонью. — Ты прекрасна. И этот зал уже принадлежит тебе.

Я лишь мягко улыбнулась ему в ответ. Мой разум был спокоен. За двадцать летработы в травматологии мне приходилось общаться с министерскими проверками,главврачами-самодурами и пьяными дебоширами. Столичная знать пугала меня меньшевсего.

Но долго наслаждаться тишиной нам не дали.

Из толпы придворных, шурша тяжелыми шелковыми юбками розово-золотого цвета,плавно выплыла Ванесса. За её спиной семенили несколько молодых кокеток ипожилая, высокомерная графиня Изабелла — известная светская сплетница Валарии слицом, похожим на сушеную сливу под слоем белил.

Ванесса сияла. Её золотистые волосы были уложены в невероятную, сложную башню,украшенную жемчугом, а на шее сверкало тяжелое бриллиантовое колье — явныйподарок отца, великого казначея. Но в её глазах горел холодный, расчетливый яд.

— О, Алистер! Мой дорогой! — защебетала она, и её высокий голос разнесся позалу, заставляя соседние пары прислушаться. — Какая неожиданность! Вы всё-такирешились прийти. И… привели свою… сиделку. Как это мило с вашей стороны.

Она перевела взгляд на меня, и её губы скривились в брезгливой, торжествующейусмешке. Она оглядела моё изумрудное платье с головы до ног, явно пытаясь найтиизъян, но не нашла и от этого разозлилась еще сильнее.

— Скажите, Элинор, — громко, так, чтобы слышали все вокруг, спросила Ванесса,кокетливо помахивая веером из страусиных перьев. — Каково это — переходить отчистки каминной золы и стирки простыней калеки к прогулкам по королевскомупаркету? Ваши ладони, должно быть, так огрубели от щелочного мыла и дегтя. Небоитесь оставить грязные следы на бальном бархате?

Столичные кокетки за её спиной прикрыли рты веерами, тихо запрыскав со смеху.Графиня Изабелла согласно кивнула, глядя на меня сквозь лорнет с ледянымпренебрежением.

Алистер мгновенно напрягся, его плечи развернулись, а взгляд потемнел отзакипающего гнева. Он готов был осадить её одним своим графским словом.

Но я мягко остановила его, чуть сильнее сжав его локоть. Это была моя битва. И ясобиралась провести эту операцию без наркоза.

Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию между мной и Ванессой. На моем лицезастыло то самое спокойное, профессиональное выражение клиническогопревосходства, с которым я обычно выслушивала бред симулянтов в приемном покое.

— Леди Ванесса, — мой голос прозвучал низко, ровно и так отчетливо, что смешкиза её спиной мгновенно затихли. — Мои ладони действительно знают цену тяжеломутруду. Они мыли суставы графа, разминали его парализованные мышцы и возвращалижизнь его телу, в то время как другие… другие женщины предпочли сбежать встолицу, испугавшись запаха болезни и трудностей. Мои руки не боятся грязи,потому что чистота спасает жизни. Очень жаль, что ваше столичная гигиена невключает в себя чистоту помыслов. Иначе вы бы знали, что верность и заботаукрашают женщину гораздо лучше, чем бриллианты, купленные на золото вашего отца.

В бальном зале повисла оглушительная, мертвая тишина. Дамы замерли сполуоткрытыми ртами, веера застыли в воздухе.

Ванесса побелела так, что её лицо слилось по цвету с белилами графини Изабеллы.Её красиво очерченные губы судорожно задрожали, не в силах подобрать ответнуюколкость. Она привыкла к тонким светским намекам, но прямая, хирургически точнаяправда Элинор буквально разорвала её лоск на куски.

Вдруг из-за колонны раздался негромкий, суховатый женский смех.

— Браво, деточка. Очень точный диагноз, — произнесла пожилая герцогиня Клеманс,медленно подходя к нам.

На ней было то самое строгое серое бархатное платье, в котором она принимала насвчера в оранжерее. Её умные глаза лучились искренним одобрением, когда онасмотрела на меня.

— Леди Элинор совершенно права, Ванесса, — продолжила герцогиня, обмахиваясьскромным кружевным веером. — Верность и ум — редкий товар в нашей столице. Радавидеть вас, моя дорогая Элинор. И вас, Алистер.

Ванесса, окончательно раздавленная заступничеством тетки короля, поспешнопоклонилась и буквально сбежала в толпу придворных, увлекая за собой свою свиту.Её триумф превратился в публичное фиаско.

Я мысленно выдохнула, переводя взгляд на Алистера. Граф смотрел на меня с такимдиким, восторженным обожанием, что моё сердце сделало лишний удар. Он незаметнопоцеловал кончики моих пальцев, укрытых изумрудным шелком.

Но насладиться победой нам не пришлось.

Буквально через минуту со стороны главного банкетного стола раздался резкий,страшный звон разбитого хрусталя и глухой удар падающего тела.

Музыка оркестра мгновенно оборвалась, оставив зал в звенящей тишине. Отовсюдудонеслись испуганные вздохи и крики придворных.

— Герцогиня Клеманс! О боги, ей плохо! Она падает! — закричала молодая фрейлинау стола, указывая пальцем на пол.

Мой врачебный инстинкт сработал раньше, чем я успела осознать происходящее. Ябез жалости отбросила в сторону свои длинные формальные бархатные перчатки,оголяя руки до локтей, и уверенным быстрым шагом направилась к столу,расталкивая замершую в панике толпу придворных. Алистер шел чуть впереди, своиммощным телом пробивая мне дорогу сквозь живую стену аристократов. Начиналасьновая, смертельно опасная битва за жизнь, и на этот раз — прямо на глазах увсего королевского двора.