Первое, что я почувствовала — это резкий, удушливый запах прелой шерсти иподгнившей ромашки. Он забивался в ноздри, мешая вздохнуть, и вызывал глухой,царапающий кашель.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались склеенными сухим песком. Телоотозвалось тупой, изнуряющей болью в суставах, какая бывает при затяжном гриппе.Профессиональная привычка сработала раньше, чем включилось сознание: я нешевелилась, заставляя себя дышать медленно и глубоко, и мысленно проводилапервичный осмотр.

Пульс на сонной артерии был частым — около восьмидесяти пяти ударов в минуту, норитмичным. Легкие расправлялись полностью, хотя на выдохе ощущался легкий хрип.Кости целы. Черепно-мозговой травмы, похоже, нет — голова кружилась, но тошнотыне было.

Где я? Последнее, что осталось в памяти — залитое дождем лобовое стекло моегокроссовера, ослепительный свет фар встречного грузовика на скользком шоссе и мойсобственный крик. Крик, от которого до сих пор сводило горло.

Я резко села и распахнула глаза.

Надо мной высился грубый бревенчатый потолок, покрытый старой копотью. Никакихбелых стен моей уютной спальни, никакого привычного шума утреннего города заокном. Я лежала на узкой деревянной кровати под тяжелым, колючим одеяломгрязно-серого цвета. Из щелей в узком окне сквозило ледяным сырым воздухом.

Я подняла руки к лицу и замерла.

Это были не мои руки.

Мои ладони — широкие, с короткими аккуратными ногтями, со шрамами от постоянноготрения стерильных перчаток и огрубевшей от дезинфицирующих растворов кожей —исчезли. Вместо них я видела узкие, бледные кисти с тонкими длинными пальцами.На подушечке большого пальца виднелось желтоватое пятно от йода, а у основанияладони желтела сухая мозоль — такая бывает, если часами тереть что-то тяжелымпестиком.

Превозмогая слабость, я спустила ноги с кровати. Босые ступни мгновенно обожглохолодом широких половых досок. На мне была простая сорочка из грубогонеотбеленного льна, доходившая до щиколоток.

У стены, рядом с покосившимся глиняным кувшином, стояло небольшое зеркало втреснувшей деревянной раме. Стекло было мутным, покрытым тонким слоем пыли, ното, что я в нем увидела, заставило меня отшатнуться.

Из глубины зеркала на меня смотрела незнакомая женщина. На вид ей было околотридцати пяти. Лицо бледное, осунувшееся от недавней болезни, с острыми скуламии четко очерченным подбородком. Темные, почти черные волосы были заплетены врастрепанную косу. Но самым странным были глаза — широкие, серые, с затаеннойглубокой тоской.

В ту же секунду в виски ударила резкая, ослепительная боль. Чужие воспоминанияхлынули в мой мозг горячей, бурлящей лавой, заставляя меня схватиться за головуи опуститься на колени прямо на холодный пол.

Элинор. Тридцать шесть лет. Вдова лекаря Иоганна, умершего полтора месяца назадот грудной горячки. Этот дом на окраине графства Рэйвенсвуд, лавка на первомэтаже, бесконечные долги мужа, который смыслил в травах меньше, чем в дешевомэле…

Память чужого тела укладывалась в сознании, как детали мозаики, но мойсобственный разум — разум Аллы Дмитриевны, сорокадвухлетнегохирурга-травматолога с двадцатилетним стажем — яростно сопротивлялся.

— Арина… — сорвалось с моих губ хриплым, незнакомым голосом.

Ужас, настоящий, первобытный материнский страх ледяной иглой прошил позвоночник.В той аварии на шоссе моя девятнадцатилетняя дочь сидела на пассажирскомсиденье. Мы ехали в медицинский колледж, куда она только-только поступила. Онасмеялась, рассказывала какой-то нелепый студенческий анекдот, а потом… потом былудар.

Я заметалась по тесной комнате, распахивая дверцы тяжелого деревянного шкафа,заглядывая за старую ширму.

— Арина! Ариша!

Вокруг была лишь пыльная тишина чужого дома. Никаких телефонов, никакой связи. Ябросилась к узкому окну и распахнула створку.

В лицо ударил сырой, промозглый ветер поздней осени. Перед моими глазамираскинулась серая, грязная улица, мощенная неровным булыжником. Двухэтажные домас деревянными каркасами и глиняными стенами лепились друг к другу, какиспуганные овцы. Чуть дальше, на холме, высилась суровая серая громада замка изтемного камня. Люди внизу — в длинных шерстяных плащах с капюшонами, в грубойкожаной обуви — двигались медленно, толкая перед собой деревянные тележки.

Это был другой мир. Средневековье. Грязное, холодное и чужое.

— О господи, только не это, — прошептала я, вцепляясь пальцами в деревянныйподоконник так сильно, что под ногти забилась старая краска. — Где мой ребенок?Если я здесь… где она?

Горло перехватило спазмом. Воздуха критически не хватало, перед глазами поплылитемные круги. Признаки гипервентиляции. Я заставила себя опуститься на колени,сложила ладони ковшиком и начала медленно дышать в них, восстанавливая балансуглекислого газа.

«Спокойно, Алла. Ты врач. Ты вытаскивала людей с того света в самых безнадежныхситуациях. Паника — это смерть. Думай. Анализируй».

Если мы перенеслись вместе, Арина должна быть где-то здесь. Нодевятнадцатилетняя девочка, домашний ребенок из благополучного города, одна вэтом диком, грязном мире… Мне нужно было найти её. Немедленно. Но для этогонужны были деньги, информация и свобода передвижения. У вдовы Элинор, судя повсплывающим воспоминаниям, не было ничего, кроме долгов.

В коридоре раздался тяжелый, прерывистый топот. Дверь моей спальни с противнымскрипом отворилась, и на пороге появилась невысокая женщина лет пятидесяти втемном шерстяном платье и помятом белом чепце.

От неё пахло кислым тестом, сырым погребом и дешевым щелочным мылом. Это былаМарта — единственная служанка, оставшаяся в доме из жалости к молодой вдове.

— Госпожа Элинор! Ох, пресвятые девы, вы встали! — Марта всплеснула руками, и изеё ладони едва не выпала глиняная плошка с остатками какой-то серой каши. — Ая-то думала, вы уже к хозяину Иоганну на погост собираетесь! Горячка вас совсемизвела…

Женщина бросилась ко мне, пытаясь усадить обратно на кровать. Её пальцы, красныеи огрубевшие от ледяной воды, дрожали.

— Марта, успокойся, — я заговорила своим обычным голосом — низким, спокойным ивластным. Тем самым голосом, которым успокаивала истеричных интернов ииспуганных родственников перед операцией. — Прекрати суетиться. Сделай глубокийвдох и объясни, что случилось.

Служанка замерла, удивленно моргая. Видимо, прежняя Элинор никогда неразговаривала с ней так твердо.

— Так… так приехали они, госпожа, — пролепетала Марта, прижимая плошку к груди.— Приставы замковые. Сам господин Аларик, управляющий графа Рэйвенсвуда. Сгвардейцами! Сказали, муж ваш, упокой светлые девы его душу, за аренду земельпод аптекарский огород за два года не платил. И за дом этот тоже.

— И что они делают? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Так лавку внизу описывают! Всё, что Иоганн оставил, из шкафов вытряхивают.Сказали, коли к полудню золота не будет — выставят нас на мороз, а домзаколотят. Куда ж мы пойдем-то, госпожа? Зима ведь на носу!

Я посмотрела на свои тонкие пальцы. Затем на серое небо за окном.

— Помоги мне одеться, Марта. Быстро.

Через пять минут на мне было глухое платье из плотной шерсти цвета увядшей травыи тяжелый фартук. Волосы я наскоро перевязала лентой, не тратя времени насложную косу. Времени у меня действительно не было.

Спускаясь по крутой деревянной лестнице на первый этаж, я слышала внизу грубыемужские голоса, хохот и звон бьющегося стекла. Сердце колотилось в груднойклетке, как пойманная птица, но разум оставался кристально чистым. Хирургическаяпривычка: чем тяжелее ситуация, тем холоднее должна быть голова.

Торговый зал аптеки встретил меня хаосом.

Это место выглядело как кошмарный сон санитарного инспектора. По стенам тянулисьтяжелые дубовые полки, заставленные глиняными горшками, пыльными флаконами изтемного стекла и пучками сушеных трав. Пахло сухой гнилью, мышами и резкимзапахом уксуса — судя по всему, Иоганн пытался использовать его для дезинфекции,сам того не понимая. На крюках под потолком висели сморщенные тушки каких-толетучих мышей и болотных гадов. Настоящее средневековое мракобесие.

В центре зала у массивного деревянного прилавка стоял невысокий, плотный мужчинав кожаном колете, подбитом серым мехом. На его круглом лице с красным, покрытымсеточкой вен носом застыло выражение сытого превосходства. Это и был Аларик,управляющий графа.

Двое гвардейцев в железных полушлемах и кожаных куртках с нашитымиметаллическими бляхами бесцеремонно сбрасывали с полок книги и свертки. Один изних как раз замахнулся, чтобы швырнуть на пол тяжелую глиняную бутыль.

— Поставь на место, — негромко, но отчетливо произнесла я, останавливаясь напоследней ступеньке лестницы.

Гвардеец замер, удивленно оглянувшись на управляющего. Тот медленно повернулсяко мне, заложив большие пальцы за широкий кожаный пояс.

— О, вдовушка очнулась, — ухмыльнулся Аларик, оглядывая меня липким, оценивающимвзглядом. — А мне говорили, ты уже одной ногой в могиле. Что ж, тем лучше.Меньше возни с выносом тела.

— Я спросила, кто разрешил вам уничтожать мое имущество? — я сделала шаг вперед,скрестив руки на груди. В этом теле я была на полголовы выше управляющего, и этодавало мне определенное психологическое преимущество.

Аларик нахмурился, явно не ожидая такого тона от женщины, которая еще вчералежала в беспамятстве. Он вытащил из-за пазухи свиток плотной бумаги,перевязанный грязным кожаным шнурком с тяжелой сургучной печатью.

— Закон графства разрешает, леди Элинор, — с деланной вежливостью протянул он. —Ваш покойный супруг, чтоб ему на том свете пусто было, задолжал замку стопятьдесят серебряных монет. Срок аренды истек. Граф Рэйвенсвуд не занимаетсяблаготворительностью. Освободите помещение до захода солнца.

Один из гвардейцев ухмыльнулся и пнул ногой пучок сушеной лаванды, рассыпавшийсяпо полу.

— Покажите мне документ, — я протянула руку, требовательно шевельнув пальцами.

— Что? — Аларик опешил.

— Документ, — повторила я, делая голос еще суше. — Письменное подтверждениедолга со спецификацией и подписью моего мужа. Я должна убедиться, что суммаверна и вы имеете законное право находиться в моем доме.

Управляющий несколько секунд просто молчал, приоткрыв рот от изумления. Видимо,местные женщины при виде стражи обычно падали на колени, рыдали и умоляли опощаде. Моя спокойная, деловая манера выбила его из колеи.

— Да как ты смеешь, девка… — начал было он, багровея, но под моим прямым,немигающим взглядом осекся. Нехотя он швырнул свиток на прилавок. — На, смотри.Если читать умеешь, конечно.

Я подошла к прилавку, развернула плотную, пахнущую кожей бумагу и быстропобежала глазами по строчкам. Текст был написан на местном наречии, напоминающемстаронемецкий, но память Элинор помогла мне мгновенно разобрать смысл.

Так. Аренда дома — пятьдесят монет в год. Аренда земель под аптекарский сад —еще двадцать пять. Итого за два года действительно набегало сто пятьдесятсеребряных. Но в самом низу, перед жирной подписью Иоганна, я заметила мелкуюприписку, сделанную канцелярским почерком.

Я улыбнулась. Мой покойный «муж» был дураком в медицине, но, похоже, оченьбоялся остаться на улице.

— Господин Аларик, — я аккуратно свернула свиток и положила его обратно наприлавок. — Вы сознательно вводите меня в заблуждение или просто плохо знаетезаконы своего господина?

— Что ты несешь?! — рявкнул управляющий, но в его глазах промелькнула теньтревоги.

— Согласно пункту четвертому этого договора, в случае смерти арендатора егонаследники имеют право на три дня отсрочки с момента официального предъявлениятребования о выселении для предоставления ценного залога или погашения долга.Требование вы предъявили мне только что. Сегодня — день святого Люция, если я неошибаюсь?

Аларик быстро взглянул на писаря, который жался у двери с чернильницей в руках.Тот несмело кивнул.

— Соответственно, — продолжила я, чеканя каждое слово, — у меня есть время дополудня завтрашнего дня, чтобы предоставить графу залог. И если вы сейчас же неуберете своих людей из моей лавки, я буду вынуждена обратиться лично к егосветлости графу Алистеру с жалобой на самоуправство его слуг. Думаю, ему непонравится, что его управляющий нарушает его же собственные указы.

Гвардейцы переглянулись. Улыбки с их лиц мгновенно исчезли. Нарушение графскогоуказа в этих землях каралось сурово, и они это прекрасно знали.

Аларик тяжело задышал, его нос стал пунцовым. Он шагнул ко мне, попытавшисьнависнуть, но я даже не шелохнулась. Я смотрела на него так, как смотрела напьяных дебоширов в приемном покое — с холодным, брезгливым спокойствием.

— И какой же залог ты можешь предложить, нищенка? — процедил он сквозь зубы. — Утебя за душой ни гроша. Все эти сушеные жабы не стоят и одной медной монеты.

— Я предложу графу то, что не купишь ни за какое золото, — ответила я, глядя емупрямо в глаза. — Жизнь лорда Гектора.

В лавке повисла мертвая тишина. Слышно было только, как сырой ветер бьется взакрытые ставни.

Память Элинор хранила множество слухов. Последнюю неделю весь город только иговорил о том, что любимый дядя графа, старый лорд Гектор, разбитый параличомпосле «удара», медленно умирает в замке. Лучшие лекари графства не могли вернутьему ни речь, ни подвижность, а бесконечные кровопускания лишь приближали егоконец.

Для меня, как для врача Земли, диагноз был ясен — инсульт. И я прекрасно знала,как вернуть парализованного пациента к жизни, если его мозг еще не окончательнопогиб под воздействием варварского лечения местных коновалов.

— Ты… ты совсем с ума сошла от своей лихорадки, девка, — прошептал Аларик,отступая на шаг. — Лорда Гектора лечат королевские лекари. А ты — просто вдованеудачника.

— Королевские лекари медленно убивают его, — отрезала я. — И граф Алистер скороэто поймет. Передайте своему господину: завтра в полдень я явлюсь в замок. Иесли я не смогу доказать ему свою полезность, вы лично бросите меня в подземельеЧерного утеса. А сейчас — заберите своих людей и освободите мой дом.

Аларик долго смотрел на меня, тяжело дыша. Его пальцы судорожно сжимали рукоятькинжала на поясе, но сословный закон и страх перед гневом графа удержали его отопрометчивых шагов.

— Ладно, — наконец выплюнул он, выхватывая свиток с прилавка. — Завтра вполдень, вдовушка. Но если ты соврала — клянусь, ты сгниешь в долговой яме.Стража, назад!

Гвардейцы послушно потянулись к выходу. Аларик вышел последним, с силойзахлопнув за собой тяжелую дубовую дверь.

Я устояла на ногах, пока их шаги не стихли на мостовой. А затем медленноопустилась на деревянную скамью у стены. Тело колотило крупной дрожью, лобпокрылся холодной испариной. Намного легче проводить шестичасовую операцию насломанном позвоночнике, чем вести переговоры со средневековыми коллекторами.

Из-за прилавка медленно показалась бледная Марта.

— Госпожа… что же вы такое сказали-то? — прошептала она, прижимая руки к груди.— Лорд Гектор ведь умирает. Как же вы его спасете? Иоганн никогда не брался затакие болезни…

Я посмотрела на свои новые, тонкие руки.

— Иоганн не брался, Марта. А я возьмусь. У меня просто нет другого выбора.

Мне нужно было попасть в столицу. Там была моя Арина. Но чтобы преодолеть сотнимиль опасных дорог, мне нужна была защита, деньги и влияние. И единственныйчеловек, который мог мне все это дать — это суровый хозяин Черного утеса, графАлистер Рэйвенсвуд.

Я сделала глубокий вдох, заставив сердце биться спокойнее.

— Марта, принеси мне горячей воды. Нам нужно отмыть эту лавку. И покажи мне, гдеИоганн хранил чистый спирт и воск. Завтра у меня самый важный экзамен в жизни. Ия не имею права его провалить.