(от лица Алистера)

Свет серого зимнего утра лениво и неохотно пробивался сквозь узкое, заиндевевшеепо краям окно нашей каморки. На улице наконец улегся буран, бушевавший всю ночь,оставив после себя оглушительную, почти звенящую тишину, какую умеет приноситьтолько свежевыпавший глубокий снег.

Элинор спала, уткнувшись носом в мое плечо. Её тонкие пальцы всё еще крепко,почти судорожно сжимали плотную шерсть моей рубахи на груди, словно даже во снеона боялась упустить меня, соскользнув обратно в холодную бездну своегоодиночества. Её длинные темные ресницы время от времени мелко вздрагивали, адыхание было ровным, тихим и теплым. Мою грудь приятно грело её присутствие. Безсвоей привычной защитной маски строгого, уверенного в себе лекаря она казаласьсейчас удивительно хрупкой, почти невесомой под тяжелым меховым одеялом.

Я лежал не шевелясь, боясь потревожить её сон. Левая рука, на которой покоиласьеё голова, давно затекла и онемела, но эта тяжесть была самой желанной иприятной в моей жизни.

Я смотрел на её бледное лицо, мягко очерченное блеклым светом зари, ичувствовал, как внутри меня поднимается огромная, горячая и совершеннонеукротимая волна нежности. Я, граф Рэйвенсвуд, суровый солдат, привыкший кгрязи походов, свисту стрел и запаху пролитой крови, теперь лежал на скрипучейдеревянной кровати в захудалом придорожном приюте под крышей и понимал, чтополностью, абсолютно безоружен перед этой женщиной. Она забрала мою душу безбоя, просто взглянув на меня своими серыми умными глазами, в которых сквозилаледяная решимость хирурга.

Всю мою жизнь меня учили быть сильным. Быть скалой, о которую разбиваются волныприграничных бурь. Когда мои родители погибли в пламени войны, я стиснул зубы ипринял бремя власти. Когда меня привезли из-под Ольховой заводи искалеченным, сраздробленным суставом, я молча сносил боль, наблюдая, как Ванесса пакует своисундуки, уезжая в столицу. Я привык рассчитывать только на свой меч ипреданность гвардейцев. Женщины в моей жизни были либо мимолетной забавой, либорасчетливыми интриганками вроде моей бывшей жены.

Но Элинор была другой. В ней текла сама жизнь — бурная, горячая, пахнущая мятой,мылом и чистым спиртом. Она не боялась меня. Она смотрела сквозь мои графскиерегалии прямо в душу, замечая каждую слабость и каждую рану. Она вырвала моегодядю из лап смерти, когда все опустили руки. Она заставила меня снова поверить вто, что я могу ходить без боли.

Я дал себе безмолвную клятву прямо здесь, в этой полутемной комнате под тихийтреск остывающего очага. Как только мы найдем Арину в столице, я сделаюабсолютно всё, чтобы защитить их обеих. Я вычищу её аптечный дом от любыхдолгов, я выдам ей любые королевские патенты на практику, я построю для неелучшую лечебницу во всем королевстве. И я предложу ей стать моей женой. Моейграфиней. Настоящей хозяйкой Черного утеса. Её дочь станет моей дочерью, и ниодна живая душа в этом мире — будь то напыщенный магистр Грегори или фанатичныйпоп Томас — не посмеет даже косо посмотреть в их сторону.

Элинор тихо вздохнула и зашевелилась. Её веки затрепетали, и она открыла глаза.Серые, глубокие зрачки не сразу сфокусировались на моем лице, но когда этопроизошло, на её губах появилась сонная, невероятно теплая и нежная улыбка.

— Доброе утро, граф, — тихо, с приятной утренней хрипотцой проговорила она, неторопясь убирать руку с моей груди.

— Доброе утро, Элинор, — ответил я, и мой голос прозвучал как низкий, счастливыйрокот. Я наклонился и коснулся её лба легким, бережным поцелуем, вдыхая роднойзапах её волос. — Буря закончилась. Судя по тишине внизу, мои люди уже должныбыли расчистить проход в ущелье вместе с дорожными рабочими Силаса. Нам порасобираться.

Она неохотно поднялась, потягиваясь всем телом, подтянув меховое одеяло кподбородку. Я снова залюбовался грацией её движений. В этой женщине удивительнымобразом сочеталась жесткая воля, способная остановить гвардейцев, и мягкая,манящая женственность, от которой у меня слабели колени.

— Как ваша нога, Алистер? — спросила она, и в её глазах мгновенно вспыхнулпривычный, профессиональный интерес лекаря. — Вчерашний приступ прошел безпоследствий?

— Нога чувствует себя прекрасно, — искренне ответил я, сгибая и разгибая левоеколено под одеялом. Никакой боли, никакого прежнего трения и воспаления. Тольколегкое покалывание в мышцах. — Твои руки творят чудеса, Элинор. Спазм полностьюушел.

Она довольно улыбнулась, откидывая волосы назад.

В дверь негромко постучали, и Силас принес нам скромный завтрак: кружку горячегосбитня на меду, кусок свежего ржаного хлеба с соленым маслом и горсть сушеныхягод. Мы ели в тишине, сидя на полу у самого очага, где еще тлели угли. Нам ненужны были слова. Вчерашний поцелуй у огня стер последние барьеры между нами,оставив после себя теплое, нерушимое доверие.

Когда мы спустились в общий зал приюта, там уже царило оживление. Мои гвардейцы,бодрые и отдохнувшие после сытного ужина и эля, заканчивали начищать доспехи уочага. Старый Барнаби, завидев нас, поспешил навстречу, весело оглаживая своигустые усы.

— Ваша светлость! Госпожа Элинор! — пробасил он, низко кланяясь. — Дорога чиста!Молодцы из охраны за ночь раскидали снег и убрали поваленные сосны. Путь наВаларию открыт! К полудню будем у городских ворот. Кони уже запряжены и сыты.

— Отлично, Барнаби. Выезжаем немедленно, — кивнул я, застегивая тяжелую пряжкуплаща.

Через полчаса наша карета уже катилась по плотному, укатанному снегу горноготракта. Погода наладилась — небо было чистым, глубокого синего цвета, а яркоезимнее солнце заставляло сугробы на обочинах искриться миллионами алмазныхбрызг. Внутри салона было тепло благодаря жаровне с углями, установленной подполом. Мы сидели рядом, укрывшись одним меховым пледом, и наши пальцы быликрепко переплетены под плотным сукном.

Элинор то и дело смотрела в окно кареты, и в её профиле читалось напряженное,нетерпеливое ожидание. Столица приближалась с каждым поворотом колес. Там былаеё дочь Арина.

Я чувствовал её волнение и слегка сжал её пальцы своей левой рукой.

— Мы найдем её, Элинор, — негромко произнес я, привлекая её ближе к своемуплечу. — Райан уже там. Письмо у нас. Очень скоро вы будете вместе, обещаю тебе.

Она повернулась ко мне, её серые глаза блестели от затаенных слез благодарности.

— Я знаю, Алистер. Спасибо тебе. Без тебя я бы… я бы пропала в этом мире.

Около трех часов пополудни наша карета выехала на гребень последнего холма, иперед нами наконец открылся вид на Валарию.

Даже для меня, родившегося в приграничье, столица всегда казалась огромнымкаменным монстром. Величественные белые стены из тесаного известняка высилисьнад рекой Вал, которая была частично скована льдом. Десятки соборов с высокимизолочеными шпилями пронзали холодное зимнее небо, а в центре города высилсякоролевский дворец — огромный замок из белого мрамора, сияющий в лучах солнца.Воздух здесь был тяжелым, пахнущим угольным дымом, навозом и дешевой едой изсотен печей.

Красиво. Но я знал, что под этой белизной скрывается золоченая столичная грязь,интриги, предательства и яд.

Элинор прижалась лицом к стеклу кареты, её дыхание участилось. Она смотрела наэтот огромный город с надеждой и страхом. Она понимала, что её дочь где-то там,среди этих бесконечных каменных переулков.

Карета спустилась в долину и встроилась в длинную очередь у Южных ворот Валарии.Здесь было шумно: крестьяне с телегами, полными зимней дичи и дров, торговцы,бродяги, гвардейцы в блестящих доспехах, проверяющие документы.

Как графу приграничья и члену королевского совета, мне не нужно было стоять вобщей очереди. Мои гвардейцы расчистили путь, и наша карета покатилась повыделенной полосе для знати под высокими, мрачными сводами каменных ворот.

Но стоило нам въехать под арку ворот, как мое военное зрение, привыкшее замечатьлюбую опасность на поле боя, зафиксировало движение у караульного поста подкаменным навесом.

Там стояла роскошная карета, обитая темно-пурпурным бархатом с серебрянойотделкой. Кони были чистокровными южными скакунами, а на дверце экипажакрасовался тяжелый, гербовый щит с изображением летящего ястреба.

Герб дома Стерлинг. Семья моей бывшей жены.

Тяжелая пурпурная занавеска на окне той кареты медленно отодвинулась. Вполумраке салона показалось лицо женщины.

Ванесса.

Она почти не изменилась за шесть лет. Всё те же безупречные, холодные чертылица, светлые волосы под кружевной шляпкой и тонкие, красиво очерченные губы,замершие в победной, ядовитой усмешке. Она смотрела прямо на мою карету. Наменя. И на Элинор, которая сидела рядом со мной.

Ванесса знала, что мы приедем. Мой информатор был прав — эта гадюка ждала наспрямо у ворот столицы, словно паук, соткавший свою паутину у самого входа вгнездо. Она явно хотела увидеть мое выражение лица при встрече и убедиться, чтослухи о моем исцелении верны.

Моя ладонь мгновенно, на чистых рефлексах воина, опустилась на тяжелоесеребряное навершие меча на поясе. Челюсти сжались до боли в суставах, а внутризакипела холодная, беспощадная ярость.

Она пыталась угрожать моей женщине. Моему новому миру.

Я посмотрел на Элинор. Она заметила изменение в моем лице, её брови удивленноприподнялись, но я лишь крепче сжал её пальцы своей левой рукой.

«Пусть пробует, Ванесса, — мысленно произнес я, глядя, как карета бывшей женымедленно разворачивается, следуя за нами в глубь столичных улиц. — Пустьсобирает своих попов и лекарей. Эта попаданка со скальпелем перевернула мойзамок. А вместе со мной она перевернет и твою сытую столичную жизнь. Битваначалась».