Утро отъезда началось суматошно, но именно эта суета помогала мне удерживать подконтролем рвущиеся наружу эмоции. Моя дочь была жива, она ждала меня в столице,и каждый шаг, который приближал нас к Валарии, отдавался в моем сердце ликующимстуком.

Перед самым выходом во двор я зашла в покои лорда Гектора для финальногоосмотра. Старик сидел в своем дубовом кресле у камина, полностью одетый в чистыйдорожный камзол. Рядом с ним стоял столяр Хьюго, бережно держа в руках длинную,идеально выточенную трость из темного ясеня с удобным кожаным ремешком длязапястья.

При моем появлении Гектор медленно повернул голову. На его лице больше не былопрежней унылой покорности. В темных глазах горел упрямый, злой огонь бойца,решившего во что бы то ни стало победить немощь.

— Эли… нор, — его речь всё еще была медленной и слегка смазанной, но словазвучали совершенно отчетливо. — Смотри.

Он уперся здоровой левой рукой в подлокотник кресла, а правую, уже заметно болеепослушную, положил на набалдашник трости, которую протянул ему Хьюго. Алистер,стоявший у камина, сделал шаг вперед, чтобы подстраховать дядю, но Гекторсердито зыркнул на него, заставляя племянника остановиться.

Стиснув зубы так, что на щеках заходили желваки, старый воин медленно поднялсяна ноги. Его тело дрожало от колоссального напряжения, правая нога слегкаподворачивалась, но ясеневая трость надежно приняла на себя вес.

Гектор сделал шаг вперед. Левая нога. Трость. Тяжелый, шатающийся, но абсолютносамостоятельный шаг правой ноги.

Еще один. И третий.

В комнате повисла звенящая, благоговейная тишина. Служанка Берта, стоявшая вуглу с подносом, тихо всхлипнула и зажала рот ладонью, а Марта начала истовокреститься, шепча молитвы. Это был настоящий триумф. Всего десять дней назадэтот человек лежал серым неподвижным пластом в душной постели, а сегодня онстоял на собственных ногах и шел.

Гектор тяжело опустился обратно в кресло, шумно выдыхая сквозь усы. На его лицебледнел пот, но глаза сияли такой дикой, победной радостью, что у меня самойперехватило дыхание.

Он протянул ко мне свою левую руку, и я осторожно сжала его широкую, горячуюладонь.

— Эли… нор, — тихо, но твердо произнес старик, глядя мне прямо в глаза. — Спа…си дочь. Езжай. Я тут… присмотрю за Черным утесом. Алистер… береги её. Она —наше чудо.

Я с трудом сдержала слезы, кивая ему в ответ. Этот суровый воин только чтопризнал меня равной. Он дал мне свое благословение, и это было ценнее любогозолота.

Вернувшись в свою лабораторию, я занялась последними приготовлениями. Дорога встолицу обещала быть долгой и тряской, а везти с собой десятки хрупкихстеклянных флаконов с жидкими настоями в карете было верным способом остатьсябез лекарств на первом же ухабе. Мой хирургический практицизм требовалоптимизации.

Я решила изобрести то, чего в этом мире еще никто не видел — сухие дорожныемедикаменты.

Используя чистый спиртовой дистиллят Иоганна, я приготовила концентрированнуювытяжку из ромашки, ивовой коры и сосновой смолы. Затем смешала этот густой,пахнущий хвоей экстракт с тончайшим порошком из прокаленной белой глины, котораяслужила отличным связующим веществом. Тщательно вымесив получившуюся пасту, ясформировала из нее небольшие круглые лепешки и высушила их на жаровне у огня.

— Что это, госпожа Элинор? — удивленно спросила Марта, наблюдая, как яупаковываю сухие серые таблетки в плотную промасленную бумагу.

— Это дорожный антисептик, Марта, — пояснила я, затягивая кожаный ремешок насвертке. — Достаточно бросить одну такую таблетку в кружку с кипятком, иполучится отличный раствор для промывания ран. Стекло не разобьется, а лекарствоне прольется.

Из концентрированного сонного корня и макового сока я приготовила такие жепортативные обезболивающие пилюли, бережно завернув каждую в сухой пергамент длязащиты от сырости. Все мои дорожные «изобретения» идеально поместились внебольшой кожаный несессер, который занял свое место на самом дне деревянногосаквояжа рядом с серебряными инструментами. Я была готова к любым дорожнымнеожиданностям.

Когда мы наконец вышли во двор, у ворот нас ждала тяжелая дорожная карета графа.На кучерском козле сидел старый, бывалый возница Барнаби — плотный мужчина слицом, обветренным приграничными ветрами до кирпичного цвета, от которого пахлокрепким табаком и мокрой овечьей шерстью. Шестерка сильных коней нетерпеливобила копытами скользкий булыжник, выпуская из ноздрей густые клубы пара.

Алистер помог мне подняться по деревянным ступеням внутрь теплого, обитоготемным бархатом салона. Сам он сел напротив, его широкие плечи едва умещались втесном пространстве кареты. Я заметила, что его лицо было необычно суровым исосредоточенным — перед самым выходом Аларик передал ему какой-то свиток, ипосле этого граф не произнес ни слова. Его ладонь то и дело привычно ложилась нарукоять меча на поясе, словно он ждал нападения в любую секунду.

Карета тронулась, глухо стуча колесами по мостовой, и Черный утес медленно началтаять в густом утреннем тумане за нашими спинами.

Внутри салона было тепло благодаря жаровне с горячими углями, установленной подполом, но близость Алистера создавала совершенно особое напряжение. Мы делили надвоих один пушистый меховой плед, и наши колени то и дело соприкасались притолчках на ухабах. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и его сильный,будоражащий аромат хвои и мокрой кожи.

— Ты выглядишь озабоченным, Алистер, — негромко произнесла я, нарушая молчание.— Что-то случилось перед отъездом?

Граф посмотрел на меня своими глубокими темными глазами, и его лицо слегкаразгладилось. Он протянул руку под пледом и осторожно накрыл мою ладонь своейширокой, горячей ладонью. Наши пальцы медленно переплелись, даря ощущениеневероятной надежности.

— Просто дорожные хлопоты, Элинор, — негромко ответил он, явно не желая пугатьменя новостями о своей бывшей жене Ванессе и её интригах в столице. — Дороги вприграничье сейчас небезопасны. Снегопады были сильными, а в горах возможныобвалы. Но не волнуйся. Мои люди знают свое дело.

Мы поднимались всё выше и выше, карета медленно карабкалась по узкому горномусерпантину. За окном проплывали суровые, величественные пейзажи: вековые сосны,согнувшиеся под тяжестью белых снежных шапок, глубокие ущелья, окутанные сизымтуманом, и отвесные ледяные скалы. Погода стремительно портилась. Мелкая крупасменилась густым, колючим снегопадом, а ветер начал раскачивать нашу тяжелуюкарету из стороны в сторону.

Вдруг раздался страшный, оглушительный треск, эхом покатившийся по ущелью.

Карета резко, со скрипом затормозила. Кони испуганно заржали, послышался глухойудар обо что-то тяжелое, и наш экипаж ощутимо накренился набок, едва не сбросивменя с сиденья. Алистер мгновенно среагировал, поймав меня за талию и прижав ксвоей широкой груди, уберегая от падения.

Снаружи доносились дикие крики гвардейцев охраны и испуганное ржание лошадей.

Алистер распахнул дверцу кареты, и внутрь салона ворвался ледяной, ревущийвихрь, мгновенно засыпав нас снегом. На кучерском козле метался старый Барнаби,пытаясь удержать испуганных коней.

— Мой лорд! — закричал возница, прикрывая лицо рукавом от бьющего в глаза снега.— Горный обвал! Огромная лавина сошла прямо перед нами! Дорогу полностьюзавалило камнями и грязным снегом, карета не проедет! А сзади… сзади тожерухнуло несколько сосен, мы заперты в ущелье! А буран только крепчает, насживьем похоронит!

Я выглянула из кареты сквозь пелену летящего снега. Прямо перед мордами нашихконей высилась огромная, непреодолимая груда каменных глыб, вековых сосен игрязного льда. Дороги назад тоже не было. Метель бушевала с такой силой, чтовидимость упала до нескольких метров.

Мы оказались в ледяной ловушке посреди заснеженных гор, отрезанные от всегомира, а мороз стремительно крепчал, обещая превратить эту ночь в настоящееиспытание на выживание.