Боль была ослепительно-белой, горячей и такой стремительной, что мир передглазами на секунду подернулся мутной пеленой.
Я рухнул на левое колено, едва успев выбросить вперед руки и вцепиться в крайдубового стола. Дерево жалобно треснуло под моими пальцами, кубки и тарелки сгрохотом полетели на пол, заливая дорогой паркет остатками эля и жиром. Всуставе словно взорвался пороховой заряд. Каждое микроскопическое движение левойноги отзывалось такой дикой, парализующей судорогой, что дыхание застряло вгорле, а на лбу мгновенно выступил холодный, липкий пот.
— Алистер! — испуганный вскрик Элинор донесся до меня словно сквозь слой ваты.
В ту же секунду я почувствовал её ладони на своих плечах. Хрупкая, тонкаяженщина навалилась на меня всем телом, пытаясь удержать мою тушу отокончательного падения на пол.
Ярость — глухая, злая ярость на собственное немощное тело — захлестнула меня сголовой. Я, граф Рэйвенсвуд, гроза приграничья, командир, перед которымтрепетали враги, теперь ползал на коленях в собственной столовой, беспомощный ижалкий перед лицом женщины!
— Уйди… — прорычал я сквозь плотно сжатые зубы, пытаясь оттолкнуть её здоровойправой рукой. Мой голос больше напоминал звериный рык. — Не трогай меня! ПозовиАларика… стражу… кого угодно! Убирайся!
Но Элинор даже не шелохнулась. Её пальцы впились в мои плечи с удивительной,неженской силой.
— Замолчите, граф! — прикрикнула она на меня, и в её голосе звенящей стальюзазвучал тот самый командный тон, перед которым вчера спасовал весь замок. —Прекратите рычать, как раненый медведь. Вы не на поле боя, а я — ваш лекарь.Хватит упрямиться, обопритесь на меня!
Превозмогая дикую боль и собственную гордость, я подчинился. Стиснув зубы доскрежета, я позволил ей перенести часть моего веса на себя. С каждым шагомколено взрывалось новыми вспышками боли, но Элинор упрямо тащила меня к низкомукожаному дивану у камина.
Когда я наконец рухнул на мягкое сиденье, откинув голову на спинку и тяжело,прерывисто дыша, Элинор не стала причитать. Она быстро подошла к тяжелой дубовойдвери столовой и задвинула массивный засов.
Этот простой жест тронул меня до самой глубины души. Она сделала это не для себя— она защищала мою гордость. Ни один слуга, ни один гвардеец в замке не долженбыл увидеть своего правителя в момент такой слабости. Элинор понимала это безслов.
Она вернулась к дивану, решительно засучивая рукава своего серо-зеленого платьявыше локтей. В её серых глазах горел холодный, сосредоточенный блескпрактикующего хирурга.
— Снимайте сапог, Алистер, — скомандовала она, опускаясь на колени прямо на полу моих ног. — И брюки. Живо.
Я опешил. Боль на секунду даже отступила перед волной чистого мужскогозамешательства.
— Что? — переспросил я, глядя на неё во все глаза. — Элинор, это… этонеприлично. Позови моего камердинера, он поможет…
— Ваш камердинер ничего не смыслит в анатомии коленного сустава, — сухо перебилаона, без церемоний хватая меня за голенище левого сапога. — Я врач, Алистер. НаЗемле… на моей родине я видела сотни мужских тел на операционном столе.Поверьте, ваша нога не удивит меня ничем новым. Тяните ногу на себя, когда яскажу. Три, два, один… Тяните!
Я послушно потянул ногу, и тяжелый кожаный сапог со свистом соскочил, обнажившерстяной носок.
— Теперь брюки, — Алла поднялась и требовательно уставилась на меня, скрестивруки на груди. — Или мне придется разрезать это дорогое сукно ланцетом?Поверьте, мне не составит труда это сделать.
Я понял, что спорить с ней бесполезно. Сгорая от непривычного, горячегосмущения, я распустил кожаную шнуровку на поясе и стянул брюки с левой ноги,обнажая её до середины бедра.
Элинор снова опустилась на колени у дивана. Из кармана своего фартука онадостала небольшой флакон из темного стекла, который принесла с собой, иоткупорила пробку. По комнате мгновенно разнесся резкий, освежающий запахкамфоры, мяты и сосновой смолы — её собственное натирание.
Она приблизила свои ладони к моей искалеченной ноге.
Мое левое колено выглядело уродливо. Оно было сильно распухшим, покрасневшим, астарый рваный шрам от удара мечом стягивал кожу багровой складкой. На фонездорового правого бедра эта нога казалась истощенной и деформированной. Мне былостыдно показывать ей это уродство, но Алла даже не поморщилась.
Она согрела ладони, растерев между ними несколько капель ароматного масла, и еётеплые, мягкие пальцы осторожно коснулись моей кожи.
Я невольно вздрогнул и напрягся. Контакт был настолько интимным, что у меняперехватило дыхание. Её ладони были удивительно теплыми, а движения — увереннымии бережными.
— Расслабьтесь, Алистер, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. Её пальцыначали медленно исследовать сустав, прощупывая каждую связку и сухожилие. — Есливы будете сжимать мышцы, я не смогу прощупать суставную сумку. Доверьтесь мне.Дышите глубже.
Я заставил себя сделать глубокий вдох и расслабить бедро.
Её пальцы двигались по моей ноге, оставляя за собой дорожки приятного,покалывающего тепла. Но когда она коснулась внутренней стороны сустава, больвернулась с такой силой, что я глухо застонал, вцепляясь пальцами в кожануюобивку дивана.
— Терпите, — прошептала Алла, её лицо находилось всего в тридцати сантиметрах отмоего колена, я видел, как подергиваются её пушистые темные ресницы отконцентрации. — Здесь сильный отек. Суставная жидкость застоялась, а надколенниксместился из-за вчерашней нагрузки. Нам нужно вернуть его на место. Сейчас будеточень больно, Алистер. Сожмите мои зубы… то есть свои зубы. Готовы?
Я только кивнул, не в силах говорить. На лбу снова выступил пот.
Элинор обхватила мое колено обеими руками. Её пальцы зафиксировали чашечкусустава. Я видел, как напряглись мышцы на её бледных предплечьях.
— Три… два… один…
Она сделала резкое, короткое движение руками внутрь и вверх.
Внутри колена раздался отчетливый, глухой щелчок.
Боль была такой острой, что перед моими глазами на мгновение вспыхнули тысячиискр, а из груди вырвался хриплый крик. Но уже через секунду… через секундупроизошло настоящее чудо.
Дикая, парализующая судорога, которая сковывала мою ногу последние двадцатьминут, стремительно растаяла. На её место пришло невероятное, прохладноеоблегчение. Давление внутри сустава исчезло, уступая место легкости, которой яне чувствовал уже шесть лет.
Я тяжело дышал, чувствуя, как расслабляется каждая мышца моего тела. Лоб былмокрым от пота, но я улыбался — глупой, счастливой улыбкой спасенного человека.
Элинор не спеша вытерла руки чистой ветошью и поднялась на ноги. На её лицебледнела усталость, но серые глаза сияли мягкой, профессиональной победой.
— Вот так, — тихо произнесла она, убирая флакон обратно в карман фартука. —Надколенник встал в суставную щель. Отек сойдет через пару часов благодарякамфоре. Но вам нужен покой, Алистер. Никаких поездок верхом и бега по лестницамна ближайшие три дня. Понятно?
Я смотрел на неё снизу вверх. Из-за расстегнутого ворота рубахи её шея казаласьудивительно хрупкой, а несколько темных прядей, выбившихся из прически, падалина лицо.
И в этот момент я с пугающей ясностью осознал то, чего боялся больше всего насвете.
Эта женщина вылечила не только моего дядю. И не только мое истерзанное колено.Её теплые, пахнущие мятой ладони коснулись моей души, которая давно превратиласьв холодный, бесчувственный камень после предательства Ванессы и долгих летодиночества на границе. Она вдохнула жизнь в этот замок и в меня самого.
И мысль о том, что через неделю Райан привезет весть об её дочери, и Элинорзаберет свой патент и уедет в столицу навсегда, отозвалась во мне такой дикой,удушающей ревностью и страхом, перед которыми бледнела любая физическая боль.
Я протянул руку и осторожно, но крепко обхватил её тонкое запястье.
Элинор замерла, удивленно глядя на меня сверху вниз.
— Алистер? Что-то не так? Нога еще болит? — быстро спросила она, в её глазахпромелькнула чисто врачебная тревога.
— Нога не болит, Элинор, — ответил я, и мой голос прозвучал как низкий, глухойрокот. Я смотрел в её серые глаза, безмолвно обещая себе и всему миру, чтосделаю абсолютно всё, лишь бы удержать её рядом с собой. — Нога не болит. Но я…я не отпущу тебя. Слышишь меня? Я найду твою дочь. Но ты… ты останешься здесь.Со мной.
Она замерла, её дыхание стало частым, а в серых глазах отразилось сложное,испуганное понимание того, что наши отношения окончательно вышли за рамкидоговора между графом и лекарем.