Крутой спуск. Выдолбленные в скале ступени. Сзади ни одного живого существа. Я пошел первым, и здесь… здесь, мой дорогой друг, я потороплюсь.

Зачем описывать все подряд: как спускались, как остановились у большого угловатого камня, как смотрели в даль моря, — не лучше ли сразу: «Джон Буль раскурил трубку и сел на бочку с порохом: покойнику было тридцать пять лет»? Всего несколько слов — и трагедия! Попробую и я так.

Остановившись у камня, Кутейкин неожиданно махнул перед моим лицом шляпой.

— А теперь слушай. Это серьезно, — начал он. — Внимательно слушай… — Он заговорщически оглянулся и понизил голос: — Меня часа два назад Петр Поликарпович вызвал… из-за тебя… Встретил на пороге, руку пожал — с ним это редко бывает, — а потом сразу «Жалобную книгу» с твоей записью под нос: — «Читай!» Я читаю, а он: «Простим? Можно за это простить? — И газету передо мной вслед за этим разворачивает. — Человек критику на других наводит, а сам…» Я фельетон твой читаю, а он ходит по кабинету да разъяснения мне дает: «Вот, вот! Видишь? И этот мерзавец (про тебя, значит) честных людей оплевывает! И кого? Никанора Митрофановича! Да этот Никанор Митрофанович даже на своей собственной свадьбе виноградный сок пил… Друг! Товарищ! Человек! Каких детей вырастил! Отцу, матери помогает. За всю жизнь пальцем никого не тронул, а тут… этот (опять про тебя) в узеньких брючках, на корточках ползал, сквернословил, к женщинам приставал, и он же… фельетоны, фельетоны пишет!» Одним словом, разошелся Петр Поликарпович, — продолжал Кутейкин. — И так и сяк тебя и под конец: в горком, говорит, иди, да всю правду про этого щелкопера… Вот как получилось, понял?

Шумело вечное море. Я сидел на камне, свесив ноги к прибою, слушал Кутейкина, а думал о своем. Я думал о пользе доброй, благожелательной критики, о Головодыне и о почти совсем не знакомом мне Петре Поликарповиче. Я уже не смеялся. Я онемел от изумления. Головодынь, оказывается, сегодня утром у деда и бабки побывал, — рассказывал Кутейкин. И с этой стороны решено взять меня в клещи. — Обещал квартиру — в центре, на окраине, у моря, парка, стадиона, с газом, душем, ванной, балконом — где угодно, какую угодно! Только… одно условие: «Откажись, дед, от своих слов. Не говорил я тебе: «Пиши, жалуйся, а мы отписку дадим…» — не говорил, не мог я говорить тебе так, побойся совести своей, старик, это в памяти твоей что-то спуталось…» — даже до такого дошел Никанор Митрофанович!

Я, наконец, разомкнул рот:

— Федя, а ты того… ты?..

Остальное он, по-видимому, понял по выражению моего лица.

— Хочешь знать: откуда я деда и бабку знаю? А вот откуда! — ухмыльнулся он. — В машину-то мою ты вчера около их дома сел, а я там… В общем свидание у меня вчера сорвалось с их внучкой… Из-за тебя. Ты меня в «Жалобную книгу», а я…

Я понял.

Круг моей повести замкнулся. Нежданно-негаданно. И Федя Кутейкин стал ее связующим звеном. Я вздохнул. «Интрига? И против кого? Против бедного начинающего газетчика! Да-а… Головодынь! Головодынь…» — Потом усмехнулся:

— И ты теперь не знаешь, как поступить со мной, Федя? Мучаешься? Да поступи просто, — пошутил я, — отправляйся, как и советовал тебе Петр Поликарпович, в горком и подтверди — Головодынь будет оправдан, дед квартиру получит, а там, глядишь, и ты: женишься — оно как раз и кстати будет…

Кутейкин резко повернулся.

— За такие шутки я и но шее могу, несмотря на твое знание джиуджицы, — твердо пообещал он.