Идут по городу люди, молодые и старые, пенсионеры и внуки их, отпускники и командировочные, мужчины и женщины, девушки и юноши.

Можно безошибочно сказать: вон те, что впереди нас, — десятиклассники. Идут парами, часто останавливаются, размахивают руками, говорят чуть ли не на всю улицу: о «Поднятой целине», о биноме Ньютона, о теории относительности.

Куда бы и зачем бы ни спешил я, а, завидев такие пары, невольно замедляю шаги, и воображение мое услужливо выхватывает из памяти какую-нибудь картину: то плывем всем классом на пароходе после выпускного вечера, то втроем — Надя, Ефим и я — лежим на крыше сарайчика над оврагом, подставив солнцу обнаженные спины («Эх, Надя, Надя! Когда же я дождусь тебя, Надя?»), то…

— Задумался? — прервал мои размышления Кутейкин.

— Задумался?.. — Я взял его под руку. Шаги наши стали еще медлительнее. Кутейкин перехватил мой взгляд и вдруг фыркнул: — А, понял! — он стрельнул глазами в сторону миловидной черноволосой девушки, с которой мы поравнялись, и предположил: — Она? Косы, глаза и… прочее.

Я промычал что-то невнятное и прибавил шагу.

Зеленели молодой листвой тополя, смеялось солнце. Посмотрел я в небо — облачко несется: «Дождичка не треба ль?» — «Нет, дружок, не треба, — солнца, только солнца!» — ответил я облачку и, обращаясь к Кутейкину, предложил:

— Может, к морю спустимся? Место укромное: и секреты свои выскажешь и заодно богатырские торсы свои охладим. А если захочешь, приемы самбо покажу.

Кутейкин кивнул.

— Что ж, пошли…