Я неожиданно оборвал свою речь о пользе благожелательной критики и вышел из-за стола.

— Передайте пламенный привет Николаю Ивановичу, а Зине и Люсе по плитке шоколада, — сказал я. — И не поминайте меня лихом. Вон, видите? — я указал глазами на выход. — Там стоит молодой человек. Он только что вошел. Если глаза меня не обманывают, он в дорогих, тщательно выглаженных, чесучовых брюках, в белой шелковой тенниске, в правой руке у него соломенная шляпа. Он беспокойно озирается. Черные брови, голубые глаза, любая девушка на такого парня заглядится — знаете, кто он? Это Федя Кутейкин! И я уверен: он ищет меня!

Друзья мои остались сидеть за столом с раскрытыми ртами, а я двинулся навстречу судьбе.

Выражение лица у Феди Кутейкина было далеко не дружелюбное, когда я подошел к нему, но тем не менее я отвесил ему глубокий иронический поклон и с места в карьер начал:

— Вот… имею честь: вы, кажется, меня хотите видеть, товарищ Кутейкин? К вашим услугам… Ваш вчерашний должник — Сергей Юшанин. При высадке из машины успел обратить внимание: на счетчике было рубль двадцать… Будьте добры, примите честно заработанные деньги, товарищ Кутейкин.

Я ожидал грубостей и приготовился к самозащите.

— Дербень — Калуга! Париж — Токио! Только прошу: в публичном месте не называйте меня «черпаком ассенизатора», товарищ Кутейкин. Форма должна соответствовать содержанию. Полагаю, вы успели побывать в редакции и теперь жаждете моей крови?..

Грубых слов не последовало. Моя повесть обрела нового героя.

Ух, как я был доволен! Через несколько минут мы с Федором Кутейкиным шли по городу и обменивались любезностями.

К у т е й к и н (помахивая перед лицом шляпой, несколько двусмысленно): Запись в жалобной книге я прочитал… и еще кое-что, и теперь, между прочим, хотел бы с тобой где-нибудь в укромном месте поговорить…

Я (поняв его по-своему): Может быть, во тьме? (Развернул плечи, откинул голову.) Ай-я-ай, товарищ Кутейкин! А я-то думал, что мы с вами не кроты, что для нас больше подходит девиз: никакой тьмы — и да здравствует солнце!

К у т е й к и н (усмехаясь): Дербень — Калуга… Укромного места испугался?

Я (тем же тоном): Тело дрожит, но иду… У французов, говорят, какой-то генерал был: начиналась пушечная пальба — у него и руки и ноги тряслись, но он говорил себе: «Ты дрожишь, мой шкелет? Так знай же: я поведу тебя в самую гущу разрывов». И шел. Дрожал, но шел. Этот генерал, по-моему, был храбрым. Попробую подражать ему: пойдем в укромное место, товарищ Кутейкин!

К у т е й к и н (с некоторой завистью): Язык у тебя подвешен — видно! (Проницательно.) Папаша небось профессор?

Я: Был. Доктор мореплавательных наук. Теперь в отставке. Но ничего, живет: дача, персональная пенсия, личная голубятня, скворешня над крышей (с моей помощью устроена). Круглый стол на веранде. Плетеные кресла. И в будни и в праздники — балычок, грибочки, окорок… Кое-что и мне перепадает. Приезжаю с друзьями в гости. Студенты, газетчики — народ прожорливый, но ничего, старик добрый, не жмется…

К у т е й к и н: А вчера один был.

Я: Завтра могу с тобой. Только на этот раз бесплатно: те три рубля, которые я давал тебе сверх счетчика, наверное на дороге остались…

К у т е й к и н (хмыкая): Зловредный ты! Перед этим меня как раз на профсоюзном собрании за эти «гонорары» пробирали, а тут… твоя писанина… Ребята с самого утра ржут: Кутейкин отказался от трех рублей! Стилягу перевоспитал! Я вначале хотел тебе за это, — он высунул вперед внушительных размеров кулак, — вот… видишь?

Я показал ему свой:

— А имаши?..

К у т е й к и н (недоуменно): Не понимаю…

Я: Кулак. Чуть поменьше твоего, но… Притча есть такая, на древнерусском языке. Хочешь? Расскажу. — И, не ожидая его согласия (этот Федя мне все больше и больше нравился), я начал: — Во время оно быст по потребу единому старцу во святый град идти хиротонисатися… Ну, поклоняться святым мощам или что-то в этом роде, — пояснил я. — И быст ему на пути идущу видя беса, на древе сидяща и естеством своим…

Когда я досказал и перевел свою притчу, Кутейкин захохотал на всю улицу.

— Значит, ты и джиуджицу и самбо знаешь и по-русски… как бы в назидание?

Я подтвердил:

— Все знаю и все могу, Федя. И самбо, и джиуджицу, и по-русски… когда надо.

Он снова захохотал.