— Это же свинство, свинство! — повторял Николай Иванович. — В двадцать лет… и ты уже — на четвереньках… из ресторана… Может, даже на руки кто-нибудь наступил при выходе, а? Свинство, свинство! И после этого еще бахвальство, в «Жалобной книге» себя расписываешь: «Дескать, я честный, вчера сверхчеловека изображал, а сегодня — каюсь… Каюсь, товарищи! Перед всем коллективом…» Свинство, беспримерное свинство!

Николай Иванович гремел на всю редакцию. От его голоса лохматились мои волосы, раскачивались занавески на окнах.

— Это же черт знает что, — продолжал он. — Ты бичуешь Шкуранцева, Головодыня, смеешься, издеваешься над ними, а сам? Сам полагаешь, что тебе все дозволено, так ведь? — допытывался он. — По-твоему: главное — казаться честным, а не быть честным? Молчишь? Даже улыбаешься? Значит, кое-кому можно… тебе можно!

Николай Иванович неожиданно замолчал. Отвернулся. Сел. Снял очки, потер переносицу — обычный жест, когда он был в крайнем раздражении. Тронул волосы, забарабанил по столу пальцами. «Любо, братцы, любо…» — уловил я ритм. Обо мне он, казалось, совсем забыл.

Я перестал улыбаться. «Дело принимает серьезный оборот. Глупость, какая глупость! Надо как-то объяснить ему свой поступок, — думал я. — Но как? Судя по его словам, звонки поступили не только из автопарка, но и от Головодынского. Успели! За каких-нибудь полчаса, пока я шел, смотрел на новые дома, думал о новоселах, о лирике Маяковского. Шел, смотрел, думал, а тут… Яго подбросил платок Кассио! О моей писанине в «Жалобной книге» известно уже в секторе печати: Юшанин — морально разложившийся тип, а критикует… осмеливается критиковать!»

Я видел: Николай Иванович решает мою участь, — и внутренне сжался, начал про себя бунтовать: «Ах, так! Он поверил? Поверил? Экспертиза произведена. Запах от отцовской «белой головки»… Теперь меня можно наказать. Сурово! Беспощадно! Ну что ж, наказывай, наказывай, Николай Иванович!

Я бунтовал, а из глаз моих выглядывала по меньшей мере вселенская скорбь: «Черт! Пошутить нельзя. Над собой. Даже над собой. Этой шуткой воспользуется Головодынь и схватит, обязательно схватит тебя за горло!»

В дверь просунулась голова ответственного секретаря Гены Савельева.

— Николай Иванович, макет…

Редактор раздраженно махнул рукой:

— Потом! Потом!

Голова скрылась. Николай Иванович поднялся из-за стола — и тихо, не глядя на меня:

— Иди… Позорище! Временно я отстраняю тебя от работы. В отпуск иди, сдавай экзамены за этот свой… второй курс.

И все. «Ночевала тучка золотая на груди утеса великана…»

Я вышел из его кабинета, вышел с улыбкой, бодрой походкой, но тяжело, ох, как тяжело мне было! «Изгнан! Изгнан! — крутилось в мозгу. — И кем? Николаем Ивановичем! Человеком, который видит насквозь, насквозь и глубже. Вот и меня увидел. Отделил плохое от хорошего. За хорошее похвалил, а за плохое изгнал: на пенсию… в двадцать лет… Воспитывай себя. Сдавай экзамены. Вырабатывай мировоззрение. Да-а… Николай Иванович, да-а… психолог…»

В коридоре меня окружила почти вся редакция — длинноногий, с басистым голосом фотокорреспондент Саша Пашиков; белобрысый и веснушчатый ответственный секретарь Гена Савельев; высокий, голубоглазый Аркадий Ситочкин — заведующий отделом комсомольской жизни; Вера Михайловна — бухгалтер, чудесная, яркогубая; Зина Комлева — машинистка и юная поэтесса; Семен Отчизников — художник-ретушер; Люся Смолина — курьерша; Пал Сидорович — вахтер… Все смотрели на меня, покачивали головами, вздыхали, жалели.

«Отшумел, отсмеялся великий сатирик, знаменитый автор фельетона о Головодыне! — переводил я их взгляды, их вздохи на свой язык и оправдывал их: — А почему бы и не пожалеть? Умных и сильных не жалеют. Умные и сильные завоевывают уважение, а я кто? О-хо-хо… «Ночевала тучка золотая…»

Однако удрученности своей я не хотел показывать.

— Звенит… А ведь, кажется, звенит? — неожиданно пригнул я голову, хватаясь за левое ухо. — А вчера в правом звенело. Удивительно! Вы слышали, друзья? Я, кажется, ухожу в отпуск — сегодня, сейчас! Вера Михайловна, готовьте отпускные. Пируем, пируем, друзья!

Сказал так, чтоб услышал и Николай Иванович («Пусть! Это ничего, главное — быть честным, а не казаться честным!» — паясничал я про себя), и, пританцовывая, пошел в общую редакционную комнату.

Здесь я сел за стол и обхватил руками голову.

Ну кто бы мог подумать, что начальник автопарка окажется близким приятелем Никанора Митрофановича Головодынского? А вот же оказался…

Был вечер. Была ночь. Хороший вечер. Славная ночь. И вот настало утро. Кто бы мог подумать, что это утро, яркое, солнечное, майское, голубое утро будет таким печальным для Сергея Юшанина? Я смеялся, но в то же время — нет, не смеялся, ни в коем случае не смеялся в это утро Сергей Юшанин, автор знаменитого фельетона о Головодыне…