Врываться без стука в кабинет начальства — это, что ни говорите, бестактность.

В кабинет любого начальства — от редактора молодежной газеты до министра.

По всем статьям бестактность.

Но я ворвался. Не мог не ворваться.

— Это же безобразие, безобразие, Николай Иванович! — начал я еще с порога. — Вы посмотрите, вы только посмотрите!

Я шагнул к окну, обогнув стол редактора, и, наверное, с таким видом, словно собирался кого-то боднуть, широко распахнул створки:

— Смотрите, смотрите на улицу, Николай Иванович! Кажется, только вчера мы всем городом выходили на воскресник, и вы, и я. Сажали деревья… Бархатное дерево даже посадили! Такие ценные породы! Огораживали, красили палисадники, траву сеяли, цветники разбивали, а сейчас? Смотрите, смотрите, Николай Иванович: палисадники разломаны, деревья повалены, их молодые ветви втоптаны в землю, отбойные молотки кромсают асфальт, канавокопатели лезут на цветники… Это же… Это же головодынство, Николай Иванович! Я немедленно… Я сейчас же…

Николай Иванович молчал. Потом поднял вверх тоненький красный карандашик и покачал им.

— Птицу поднимают вверх крылья, а молодого газетчика мечты, — проговорил он. — Написать когда-нибудь такой очерк, рассказ или фельетон, чтобы, прочитав его, не только рядовые, но даже маститые, самые маститые члены Союза писателей сказали бы… — он грустно покачал головой: — «Да, теперь мы видим… Да, теперь нам ясно: все десятки наших томов ничего не стоят… Ничего! Стоило нам написать один вот такой очерк, рассказ или фельетон, и жизнь наша была бы оправдана…»

Он выговорил эти слова откровенно-насмешливо. В окно даже не подумал посмотреть.

Я опешил. Николай Иванович? Я в недоумении уставился в переносицу редактора. Лоб у него высокий и умный, но что-то не пойму, куда он гнет свою новую притчу. Вчера официально объявил меня сатириком, а сегодня… предлагаю ему такую тему, а он даже слушать не хочет! Иронизирует…

Вслух я не стал хвалить высокий лоб редактора. Еще бодливее выгнув шею, сразу же приготовился к нападению.

— Извините… Я, кажется, ворвался в ваш кабинет без стука, Николай Иванович, я потревожил вас? Извините, еще раз извините, Николай Иванович!

«Ну что ж, скрестим оружие. В чем, в чем, а в иронии я потягаюсь с тобой, Николай Иванович, — усмехнулся я. — Ты редактор, внештатный лектор крайкома, а все-таки…» — Я направился к выходу.

— Извините, извините, Николай Иванович…

Голос редактора застал меня уже на пороге.

— Вернись, Сергей! Слышишь? Говорю тебе: вернись!

«Сейчас назовет скоморохом. Будет качать головою: «Кажется, уже не мальчик… В парикмахерскую ходишь… Бреешься…» А потом даст срочное задание: «Чтоб к трем часам… — в номер…» Великолепная тема забудется. Нет, мало, мало спорю я!»

— Ну, сел, слушаю вас, Николай Иванович. — Смотрел я на него чистыми, невинными глазами и в то же время уже начинал беспокоиться. «Все-таки что-то странное с ним творится, — думал я, — словно бы принюхивается ко мне…». — Слушаю. Вы, наверное, хотите продолжить вашу сказку? Мы остановились, помнится, на словах Льва: «Да, это Человек!»

Редактор вздохнул. Долго смотрел куда-то в угол. Молчание начинало тяготить.

— Слушаю, слушаю вас, Николай Иванович, — повторил я.

И Николай Иванович вдруг заговорил. Удивительные, добрые слова полились из его уст:

— Хороший ты парень, Сергей, веселый, жизнерадостный, отзывчивый, искренний, я бы даже сказал, с горячим сердцем парень…

Лились, лились эти слова, ласковые, добрые, и я не знал, куда девать себя — свою клетчатую рубаху навыпуск, ноги, обутые в модные коричневые туфли с медными застежками, кудлатую голову, все свое большое тело. И ни капельки иронии в словах редактора. Я готов был нырнуть под стол от этого доброго, ласкового голоса Николая Ивановича.

И вдруг:

— Только зачем же ты пьешь, балбесина ты этакая? В двадцать-то лет! Это же свинство! Свинство!

И началось…