И вот здесь мне хотелось бы коротко поговорить о приметах.

Говорят: море чернеет перед грозой.

И чайки низко летают над землею.

Свиньи несут в хлев все сухое, что попадается им на пути.

Куры сзывают цыплят.

А расточительство никогда не было признаком богатства, это скорее признак глупости.

Разные бывают приметы — плохие, хорошие, не во все из них надо верить, но в некоторые — в некоторые обязательно!

Вот например. Вы вышли из кабинета начальника автопарка, идете по улице — голубое утро, хотя не такое уже и раннее: половина девятого — в сердце у вас плещет радость, необъяснимая, беспричинная: ведь вам всего двадцать лет! Идете по одной, а потом по другой улице вашего родного, любимого города и видите: там и сям растут дома.

Что это за примета?

Хорошая, очень даже хорошая примета, мой дорогой друг! Она подсказывает: к концу лета, а может быть, и гораздо раньше (если строительный трест № такой-то останется верен своим обязательствам) в этих домах многие-многие семьи справят шумное, великолепное, чисто русское новоселье. Будут звенеть бокалы, рюмки, стопки, смех, песни, веселые хмельные голоса.

— За мир, за дружбу!

— За счастье жизни нашей!

— За всех любимых!

Для сотен, а там, гляди, и для тысяч, многих тысяч людей начнется новая, совершенно новая жизнь. Светло. Тепло. Балконы, а под ними — цветники: резеда, левкои, пряные гвоздики, табаки, ромашки, львиный зев, тюльпаны, розы, томные ирисы и так далее и так далее. По соседству, да и в отдалении, да и вообще — никаких свалок, никаких мусорных куч, никаких помоек — вот что значит эта примета!

Моя голова почти всегда была занята какими-нибудь аналогиями, я накапливал в своем мозгу — что из жизни, что из книг — приметы прошедшего, настоящего и будущего, сортировал, сопоставлял и на основе их делал какие-нибудь свои умозаключения.

Так было и в это утро. «Когда-то, — размышлял я, остановившись на перекрестке и глядя на проносящиеся по гладкому асфальту «Волги», «Победы», «Москвичи», — когда-то, вскоре после гражданской войны, в тяжелый восстановительный период, в крестьянских лавках впервые появился ситчик, и Маяковский написал об этом стихи. Ситчик и стихи. Лирические… Наконец-то, радовался он, мои комсомолки сбросят с себя дерюги и рядно. Наконец-то их стройные фигурки облекутся в этот легкий ситчик. Ситчик и стихи! Лирические…

Или другое: впервые появился в крестьянских лавках керосин, и об этом поэт написал стихи. Лирические. Наконец-то мои крестьянки не будут выжигать глаза лучинами. Наконец-то их дети вечерами будут учить азбуку не при лучинах, не при каганцах, а при ярком керосиновом свете! Керосин, азбука и стихи. Лирические… Мог человек. Свою душу он сливал с душою народа. А я? Где мои лирические стихи об этих новых домах, об этих машинах?»

Ни с того ни с сего я ощутил вдруг глубокое неудовлетворение собой: ничего-то полезного я не дал людям за свои двадцать лет. Ничего… Бездарность! Вот приду сейчас в редакцию, буду дергать себя за космы, сидя за письменным столом. Писать? О чем? Эх, сатирик… Ни одной порядочной мысли в голове!

Радость выпорхнула из моего сердца.

Где-то высоко в небе просвистел реактивный самолет, юркнул в облака, исчез. «Вот он, темп жизни: в облака залетел и, в молочном пуху тело выкупав, выше поднялся… — машинально подумал я о летчике. — Летают ребята… Скоро до Луны доберутся, а я?» — Я шумно, всей грудью втянул в себя воздух и, опустив голову, грустно побрел по обочине дороги. На сатирика я, конечно, не был похож в эту минуту.

И вдруг — примета. Я замедлил шаги. «Любопытно, всего каких-нибудь полмесяца назад эту улицу заливали асфальтом, а, смотри-ка, уже долбят… Забыли канализацию подвести к новому дому! Черт… Расточительство рабочей силы! И в строительном тресте сидит какой-то Головодынь!»

Я помчался в редакцию.