Пока же прошу извинить меня. Может показаться, что я до сих пор болтал о каких-то пустяках, о незначительных житейских мелочах. Если это так, то, простите, не могу разделить этого мнения, даже готов поспорить. Мелочи и пустяки иногда оборачиваются чем-то значительным. Хотите классический пример? Пожалуйста! Хоть тысячу! Но ограничусь пока одним. Помните? Дездемона потеряла платок. Этот платок подобрала Юлия, жена Яго. Передала его своему супругу. Злодей Яго подбросил платок Кассио. Кассио развернул его на глазах Отелло. И вот вам результат — Отелло задушил Дездемону. Ведь дело обстояло так, не правда ли? И, ей-богу, я нисколько не профанирую великое произведение искусства. Я сам благоговею перед Шекспиром. Просто хочу сказать: мелочи и пустяки не всегда бывают мелочами и пустяками. Атомы состоят из протонов и электронов. Молекулы состоят из атомов. А мы и всё, что окружает нас, — из молекул. Молекулы невозможны без атомов, атомы невозможны без электронов. А жизнь невозможна без мелочей. Так что…

Я выпрямился перед начальником автопарка и неожиданно твердым голосом произнес:

— Я прошу у вас жалобную книгу, Петр Поликарпович.

— Книгу?

— Да, книгу.

«Боже! Да ведь я… я великий актер! — восхитился я собой. Этот Петр Поликарпович, по-видимому, думает, что я собираюсь жаловаться на него же самого. Но посмотрим, посмотрим, что будет дальше!» — и продолжал:

— В этой книге я хочу оставить запись…

— Марш из кабинета! — грозно скомандовал начальник автопарка.

Я не двинулся с места.

— Мне нужна жалобная книга, Петр Поликарпович, — повторил я.

— Марш!

— То есть вы хотите сказать: «Позвольте вам выйти вон?» — печально усмехнулся я и укоризненно покачал головой. — Может быть, я и заслуживаю этого, но все-таки, честное слово, не ожидал я от вас, Петр Поликарпович: вы же руководящий товарищ, должны другим пример показывать в человечески-гуманном обращении, а вы… Нехорошо, очень нехорошо, Петр Поликарпович! Вот телефонную трубку берете, а зачем? В милицию, наверное, хотите позвонить? Не надо, Петр Поликарпович. Вы же еще не выслушали меня…

Я шагнул к столу и неожиданно положил руку на рычаг телефонного аппарата.

— Простите, Петр Поликарпович, но так будет лучше, — прижал я руку к сердцу. — Я пришел к вам, чтобы сказать… я всю ночь не спал, Петр Поликарпович! Вы понимаете? Всю ночь! И виною этому был шофер вашего автопарка — товарищ Кутейкин… Я должен, я не могу не рассказать о нем, не известить вас… всех членов вашего коллектива… У меня есть документы, у меня есть все основания — дайте мне, дайте мне жалобную книгу, Петр Поликарпович!

«Ух, наконец-то: заинтриговал! — вздохнул я. — Кажется, теперь руки его не потянутся к моему вороту».

Я сел на стул и стал ждать.

— Ну, так как же, Петр Поликарпович, удовлетворите вы мою просьбу?

Даже каменное сердце не устояло бы перед такой загадочностью. Жалобная книга, наконец, была принесена, и я — ох, Сергей, Сергей! — я написал в ней следующее:

«Уважаемые товарищи, рабочие и служащие автопарка! Вчера в нетрезвом виде я оскорбил одного из членов вашего коллектива, замечательного шофера и человека, Федора Ивановича Кутейкина. В одиннадцатом часу вечера он доставил меня в нетрезвом виде до отцовского дома, хотя мог бы и не доставлять, а вытолкнуть где-нибудь на перекрестке, потому что вел я себя очень даже нехорошо: сквернословил, умственно приставал к женщинам и так далее, и так далее. Несмотря на такое мое буйное и неприличное поведение, он все-таки с большим терпением довез меня до отцовского дома. И вот тут я оскорбил его: я предложил ему помимо того, что было указано на счетчике, целых три рубля гонорара, да еще пьяно и пошутил при этом:

— За человеческое отношение…

Никогда я еще не видел человека в таком гневе! Федор Иванович швырнул мне в лицо мое жалкое даяние и назвал меня «черпаком ассенизатора». Товарищи! Мне очень стыдно! Я всю ночь не спал, переживая оскорбление, которое я нанес замечательному члену вашего коллектива Федору Ивановичу Кутейкину.

Простите, простите меня, товарищи!

                             Подпись.

                                           Адрес.

                                                     Дата».

Поставив последнюю точку, не оглядываясь, с опущенной головой, чтобы изобразить крайнее и вполне естественное смущение, я торопливо вышел из кабинета начальника автопарка.

Подумал только на улице: «Не слишком ли?»

Но тут же беспечно махнул рукой. «Критика от противного, новый жанр, кто-кто, а Кутейкин поймет», — усмехнулся я.

И напрасно. Ох, напрасно усмехался в это утро автор фельетона о Головодыне! Неглупый малый и, кажется, достаточно образованный для своих лет, я забыл: Яго подбросил платок Кассио, Кассио развернул его на глазах Отелло, и в результате — погибла, погибла прекрасная Дездемона!

Я не погиб, но…

Впрочем, не буду опережать событий.