Быстро принимал решения Сергей Юшанин! Через несколько минут я уже шагал по территории автопарка…

Если бы эту главу я написал стихами, то Шкуранцев, который в последнее время, между прочим, из сельскохозяйственных редакторов перешел в драматурги, сохранив за собой все прежние титулы — критика, историка, искусствоведа, статистика, географа, биолога, следопыта, консультанта по древонасаждениям и многие-многие другие титулы, — обязательно сказал бы:

— Зависть у веков не пробудят ваши, с позволения, песни: сиро, мелко, так… для простаков. Мыслей — с ноготь, а словес?.. Измерь-ка! Мухи сдохнут от таких стихов, а не то что эта «в клетке канарейка»!

И добавил бы прозой:

— Клевета, клевета какая-то… на молодого советского газетчика.

И, возможно, он был бы прав. Я, по-видимому, действительно выглядел кое для кого смешновато, вышагивая по территории автопарка: этакий великовозрастный детинушка, косая сажень в плечах, великолепные бицепсы, при современной технике даже работу не сразу подыщешь такому, и лицо как будто не глупое, а вот, поди ж, натянул на себя какие-то нелепые пижонские брючки по щиколотку (это в городе моряков, где каждый от мала до велика привык широченным клешем подметать улицы), клетчатую рубаху распустил чуть ли не до самых колен — и идет, фертик, самый настоящий фертик, не хватает только капронового чулка вместо галстука!

Двор автопарка был рассчитан не для прогулок. Но фертик шагал среди шныряющих машин, пристально вглядываясь в их номера, и, безукоризненно вежливый, приосанившийся, осведомлялся то у одного, то у другого шофера:

— Одну минуточку… Простите, товарищ: вы не скажете мне, кто вчера, во второй половине дня, работал на машине номер 18-39?

Вопрос мой и особенно тон всех настораживал.

— Знаю. А зачем это вам?

— Так… дельце есть, — понижал я голос. — Видите ли…

— Оставили что-нибудь в машине?

— Нет. Я, видите ли…

— Дельце? Значит, дельце? Вот как! — обрывали меня. — Ишь ты! Проваливай-ка лучше, приятель!

Шофер нырял в машину и давал короткий сигнал.

— Поберегись, эй, поберегись!

Я шел дальше. Примерно через полчаса я уже знал: парень, которого я разыскиваю, имеет много преданных друзей в автопарке. Зовут его и Федькой, и Федей, и Федором Ивановичем. Ему двадцать четыре года. Фамилия — Кутейкин. Русский. Несоюзная молодежь. Живет в общежитии. Собирается жениться. Невесту зовут Женей. Белокурая. Учится в школе медсестер. Глаз не отведешь от девушки. Есть родители — и у него и у нее. У Феди — где-то на Волге. Старики — отец, мать. Какие еще нужны сведения? Я усмехнулся: сведения вполне достаточные, получены от разных лиц. Деньги Кутейкину нужны для женитьбы, поэтому он и того… Извинительно? Нет! Но все-таки в окно сатиры он не попадает. Есть взяточники покрупнее, их возьму на прицел, а Кутейкин…

Я решил зайти в кабинет начальника автопарка. Зачем? Этого пока я и сам не знал. Чувствовал только: внутри у меня что-то зреет. Не вдохновение ли? А может быть, и вдохновение…

Вошел, остановился на пороге. Обыкновенный кабинет — с портретами, с ковровой дорожкой, с телефоном, графином, с маленькой эмалированной плевательницей под столом, у ног хозяина. То, другое, третье — и, конечно, огромный мраморный чернильный прибор, охраняемый возвышающимся над ним не то львом, не то белым медведем, не то какой-то особой породы пуделем. Половина головы у произведения искусства была отбита, а я стоял далеко, и истинную художническую сущность чернильного прибора мне так и не удалось уяснить.

И начальник обыкновенный. Лысоватый. Глаза добрые, открытые — два чистых родничка с глубинными истоками. Локоть на столе, крупный подбородок, и левая щека на пухлой ладони. Нижняя губа слегка оттопырена. Задумчивый, глубокомысленный начальник. И голос у него соответствующий — бархатный, с еле заметными, тоненькими-тоненькими металлическими ворсинками. Дай бог любому начальнику такой голос.

— Вы ко мне?

— К вам…

— Проходите. Садитесь. Слушаю, — проговорил начальник, не глядя на меня, крупный подбородок и левая щека его по-прежнему благодушно покоились на пухлой ладони.

«Замечательно! Лаконизм Цезаря! — подумал я. Прошел, сел, положил руки на колени. — Так… О чем же я буду с ним говорить? Передать Кутейкину рубль двадцать, объяснить, что обстоятельства помешали расплатиться с ним, — и все? Честно, благородно. Честно, благородно и абсолютно бездарно! — я тут же отверг эту мысль. — Кутейкин затребовал от меня лишнее, я не дал ему ничего. Он назвал меня «черпаком ассенизатора», и вдобавок я четыре километра шел пешком — мы квиты. Он меня считает пройдохой, я его — настоящим взяточником. И здесь мы квиты. Но теперь я возвращаю ему долг. В его глазах я становлюсь порядочным парнем, а он — в моих?» — Что-то зрело, но не дозревало в моих мыслях. Наконец я начал:

— Я, видите ли, я хотел бы, Петр Поликарпович (имя и отчество начальника автопарка я узнал еще внизу от сторожа). Я хотел бы…

И поскольку я начал очень робко, меня тут же прервали:

— На работу хотите поступить? — колыхнулись и звякнули друг о друга металлические ворсинки начальнического голоса. — На работу — ив таком виде… ко мне? Стыдитесь, молодой человек!

Пряча под столом свои модные туфли, я пнул эмалированную плевательницу и смутился.

— Нет, Петр Поликарпович, не на работу. К сожалению, нет. Я…

Зазвонил телефон. Начальник поднял трубку. Послушал, подбадривая невидимого собеседника отрывистыми «Так, так…» — и вдруг насупил брови:

— Какой-то подозрительный субъект? Шляется? Расспрашивает про Кутейкина? Кутейкина? А ты… ты не знаешь, что делать с ним? В шею, говорю, в шею надо гнать таких!

Ко мне отправился? Гм, понимаю… Понимаю! Кутейкин… «Дельце», значит, «дельце» завел? Жениться собирается — и. «дельце». Хорош будет муж! Понимаю. Связался… Понимаю!

Крупный подбородок и левая щека уже не лежали на пухлой ладони. Начальник бросил на рычаг телефонную трубку и вышел из-за стола.

— Ну? — проговорил он, приближаясь ко мне. — Подобру уйдешь или, может быть, милицию позвать? «Дельце». Смотри-ка, «дельце» придумали, молокососы! Сегодня же твоего Кутейкина…

Вот тут-то в мыслях моих и созрело. Что созрело — расскажу об этом чуть позже. А пока…