Но проснулся я с мыслями о Головодыне. «Головодынь, Головодынь… Впрочем, что я знаю о Головодыне? — возразил я сам себе. — Ничего. Представляю его только по литературным источникам. Победоносиков… Оптимистенко…» Изобразил я таким же и Головодыня. Когда-то он был рабочим. Стоял за станком. Вместе с другими, своими друзьями-товарищами по классу, отстаивал советскую власть. И, судя по анкетным данным, неплохо отстаивал.
И вот новая власть победила. Давно уже победила. Один из участков этой власти народ отдал Головодыню. Работай, думай, дерзай — для народа! А Головодынь? Головодынь не стал думать, не стал работать, он стал только дерзать. Головодынь-Победоносиков объявил себя Главначпупсом. У дверей своего кабинета он поставил цербера Оптимистенко. Сказал: отныне ему, Головодыню-Победоносикову, над всеми дано володеть и княжить. Оптимистенко склонил голову.
У дверей приемной толпятся какие-то просители. Кто там? Рабочие-изобретатели? Старый пенсионер, нуждающийся в квартире? Гони их! К черту! Главначпупс занят мировыми проблемами. Оптимистенко, оберегай Головодыня!
Художник-подхалим пишет с Победоносикова портрет. Он просит Главначпупса обнажить боевую линию ноги (даже нога боевая у Головодыня!). Он уверяет, что Главначпупса стоило бы изобразить не за канцелярским столом, а на боевом коне, потому что, видите ли, и лицо у Головодыня, и выражение лица у него… ну, точь-в-точь как у великого полководца… И Головодынь-Победоносиков соглашается: да, это верно. Да, действительно, ему бы сидеть не за канцелярским столом, а скакать на боевом коне впереди революционных полков и вести их… к вселенской битве.
— Минуточку… — прерывает Головодыня художник-лизоблюд. — Ура! Теперь я уловил величие момента. Товарищ Главначпупс! Вы войдете в историю!
Тут душа моя нырнула в свою квартиру, то есть в лежащее на кровати тело. Я вскочил, забегал, заметался по комнате.
Нечего скрывать: в это утро несколько минут подряд я чувствовал себя опасным соперником, ну, скажем, если не Салтыкова-Щедрина, то по крайней мере самого Сергея Михалкова.