У кого-то я вычитал: «Странные люди: назови его добрым, но глупым — он обидится; назови его умным, но злым — улыбнется. А между тем чему тут улыбаться: ум и добро равноценны, злоба и глупость одинаково омерзительны…»

Я чуть под потолок не прыгнул, вычитав эти слова. Они показались мне необыкновенно мудрыми. Я расхаживал по своей узенькой комнатенке, смотрел в потолок и философствовал:

— Истинный ум творит только добро, а как же тогда атомная бомба? Атомная бомба — зло. Значит, первый великий физик, изобретший эту бомбу, был в то же время и великим глупцом? Да, — отвечал я, — он был великим глупцом! Это безусловно. А раз так, то отсюда вытекает: злобный ум равняется… Чему равняется? Давай, Сергей, смелее решай! — торопил я себя и нашел ответ: — злобной глупости! — Это был мой окончательный вывод, дальнейшему обсуждению, я его уже не подвергал.

И вот я написал фельетон против Головодыня. Как-то отнесется к нему мой отец? Я не виделся с ним почти месяц. О чем я буду с ним говорить? Конечно, в первую очередь о своем новом назначении — я сатирик! — о том, что отныне и присно и во веки веков злобный ум и злобная глупость будут иметь в моем лице самого яростного гонителя. Слышишь, отец? Я буду обращаться к носителям пережитков капитализма: хлыщи, обыватели, главначпупсы, выжиги! Я зову на вас потоп, и чуму, и язвы!

Шофер неожиданно затормозил машину.

— Чего это? — удивился я, вглядываясь в его строгий профиль. — Цветочков захотелось насобирать? Так уже темно.

Он облокотился на баранку, усмехнулся:

— Правду сказать?

— Говори.

— Мне показалось, что ты действительно немного ненормальный: бормочешь что-то под нос — грядка облаков… Головодынь… чума, язвы… Сначала, слушая тебя, подумал: «Медик, к экзаменам, наверное, готовится», — а стал ты в окно по самый пояс высовываться, отбросил эту мысль — ненормальный! Куришь? — Он протянул мне портсигар и еще шире ухмыльнулся. — А у ненормальных какое представление о нормальном поведении пассажира? Довезу тебя до места, ты — взгляд на счетчик, и копейка в копейку: «Спасибо, мол, будь здоров!» — и до хаты. А мне назад… Двенадцать километров без клиента… — Он легонько стукнул меня по плечу. — Соображать надо!

Я кое-что сообразил. Замечательно! Симпатичный с виду парень! Над клетчатой рубахой моей потешался. Над модными туфлями. Стилягой называл. По плечу хлопал. А чем кончилось?

— До свиданья, приятель. Я не заплачу тебе даже по счетчику. — И приветливо помахал рукой. — Встретимся в автопарке, номер твоей машины я запомнил…

Сзади меня неслось:

— Черпак ты ассенизатора!

Я шел не оглядываясь. Дальше и дальше. Меня давил смех. Чем можно поразить человека, если он тебя преследует, да еще, судя по «черпаку», с очень решительным видом? Не остроумием и не пудовыми кулаками — ни в коем случае, прежде всего нелепым набором фраз. Я так и поступил.

— Из ручейков рождаются реки. Запад есть Запад, а Восток есть Восток. Ослы. Лошади. Париж. Токио. Косой заяц. Гуси-лебеди. Форма должна соответствовать содержанию. Дербень-Калуга. Киплинг — певец британского империализма! — выкрикивал я, отбиваясь от оскорблений шофера.

Нелепый набор фраз — это, конечно, доказано не только мной — забивает в угол любого полемиста. Шофер отстал. Я свернул с большака на тропу. Смотрел под ноги, прыгал через вымоины.

Овраг. Ручей. Роса на первых, еще не совсем выпрямившихся листочках. Потрогал их — и что-то кольнуло, сжалось в груди. «Было, было, это не забыл я, в восемнадцать лет был и я поэт, — вздохнул я. И неожиданно полились упреки самому себе: — Было. Кажется, как раз вот в этом овраге ты заявлял, Сергей Юшанин, и при Наде, при Ефиме как будто:

Поднялся? Никуда ты не поднялся, Сергей. Все изменилось. Ты уже не лирик. Всю жизнь тебе придется корчить гримасы. Ты — юморист. Ха-ха-ха! Ты — юморист? Эх, Сергей, Сергей, жалко мне тебя, очень жалко, Сергей Юшанин!»

Я подходил к отчему дому с меланхолией, которой хватило бы на добрый десяток современных душещипательных романсов, где «Любовь никогда не бывает без грусти… Но это приятней, чем грусть без любви…» Помните такой?

Бывают такие же сумбурные и характеры: только что бодрились, смеялись люди, а глядишь — уже нюни распускают, ноют, плачут, то есть «грустят без любви», или попросту — «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Или совсем уже просто: характеры, подверженные рефлексии. Если и в последнем случае я выразился недостаточно популярно, ничего не поделаешь: такой уж характер, наверное, и у меня.

Встретились мы с отцом на пороге и отступили: я — в темную прихожую, он — в комнату, к выключателю. В комнате вспыхнул свет. Дверь осталась открытой.

— Ты?

— Я…

Короткий разговор. Отец смотрел на меня без всякого удивления, так же как при последней встрече, — сурово и чуть насмешливо, но усы и брови его подрагивали.

— Явился все-таки?

— Явился.

Напрашивалась шутка: «Ушел я ребенком веселым и бойким, а кем возвращаюсь назад? Отец, не ругай, я остался ребенком», — но я удержался.

— Явился, — повторил я, склоняя голову. Как начать с ним разговор? — А мама, братишка?.. Давно нет?

Отец свел брови.

— Небось только мать и братишку захотел увидеть, а до меня… — Он сглатывал слова, тщетно пытаясь иронической улыбкой притушить обиду. — А я вроде бы и не интересую тебя: ворчун… молодежи не понимаю… В талантах твоих не разобрался! Да, сынок… Только ошибся, на этот раз дома я. Наплавался. Причалил. Теперь в порту работать буду. Ну, проходи. Я — за матерью, вышла куда-то.

Он снял со спинки стула китель и начал торопливо натягивать его на плечи, и, наверное, ушел бы, гордый, непреклонный, суровый, самый дорогой для меня человек, если бы я помолчал еще минуту. А потом мать писала бы: «Ночами не спит. Все тебя вспоминает. Любит он, очень любит тебя, сынок. А ты… весь в него… характер у вас обоих… Приезжай, поговори с ним, ну, прошу тебя, приезжай, Сереженька!»

Меланхолия моя мгновенно улетучилась. Я обошел отца и неожиданно, со спины, крепко обхватил его за плечи.

— Никуда я тебя не пущу, усатый, сердитый старик ты мой! И сам не уйду, даже если гнать будешь…

Такие слова я мог сказать ему только со спины. Увы, всякое проявление чувств многие, очень многие в наш скоротечный век считают сентиментальностью…