Притча стала понятной.
Я вышел на улицу.
Был вечер. Майский, тихий вечер, сказал бы я в другое время, облака, как птицы в перьях золотых, расплылись по небу далеко-далече и как будто долгий затаили крик — стихи в этот вечер родились бы у меня обязательно, но ведь яблоки падают внезапно не только на головы Ньютонов — я уже был сатирик. Лоб мой нахмурился. Сощуренный взгляд метал молнии. Из полураскрытого рта рвались наружу зреющие где-то в глубине моего существа страшные гоголещедринские сатирические громы.
— Пижоны! Хлыщи! Трепещите… Обыватели, рвачи, выжиги, хапуги, бюрократы, главначпупсы! Прячьте головы в плечи! Это я иду вам навстречу. Я, который призван утверждать в жизни великое и прекрасное. Слышите? Я, который всеми силами души будет бороться с мерзостным и гнусным. Трепещите! Я зову на вас потоп, и чуму, и язвы!
Почему я вспомнил вдруг и «чуму» и «язвы»?
Надо объяснить.
Обогнув центральную площадь, я неожиданно для себя ступил на улицу, которая неделю назад дала мне материал для фельетона.
Не подумайте, что это была жалкая, непроезжая и непроходимая, забытая богом и городским начальством улочка с похилившимися деревянными домами-грибочками, наполовину вросшими в землю. Нет, это была просторная, современная, городская улица. Великолепные многоэтажные дома тянулись по ее сторонам: высокие светлые окна, ажурные выступы балконов, лепные украшения над входами и нежные, я даже сказал бы, нежнейшие краски на стенах: то розовые, то палевые, то васильково-блеклые, то сиреневые…
Великолепная улица! И все-таки на ней я нашел материал… Это здесь неделю назад я услышал имя Никанора Митрофановича Головодынского, которого затем публично в фельетоне назвал Головодынем.
— Головодынь! Головодынь! — повторял я, вышагивая по блестящему асфальту новой улицы. — Головодынь! Слышишь? Слушай! Это будет дополнением к моему фельетону: впервые я услышал твое имя вон там — видишь? — вон около того старенького деревянного домика-грибочка, единственного, который остался здесь от старой улицы. Около того домика есть шаткая скамейка. На этой скамейке неделю назад сидели старые дед и бабка. Они смотрели на новые дома и грустно покачивали головами. Я же восхищался новой улицей и поэтому рассердился на деда и бабку. «Жалеют старое, печалятся о скорой гибели своего деревянного домика-грибочка», — подумал я и откровенно, не щадя их старости, глумливо пошутил:
— Эх, дед да баба, была у вас, наверное, курочка ряба. И поросенок. И, может быть, коза. А теперь? Примериваетесь, как бы и на балконе какую-нибудь ферму развести?
И вот тогда я услышал твое имя — Головодынь! Это ты отказал деду и бабке в квартире на новой улице. Ты, Никанор Митрофанович Головодынский, начальник горжилуправления, официальное, так сказать, лицо, ты предложил деду и бабке переехать на окраину города, туда, где уцелели такие же вот дома-грибочки, ты отказал им, их детям, их внукам в новой квартире. — Головодынь! Головодынь!
— Как! — переспросил я деда и бабку. — Сын у вас учитель, невестка — фельдшер, оба работают в пяти минутах ходьбы от этой улицы, и Головодынь отказал вам?..
Дед снова и снова объяснял мне (бабка только грустно покачивала головой):
— Ведь какой же ты тугодумный, парень, а еще говоришь, что в газете работаешь! Повторяю тебе, — начинал он сердиться, — шесть разов был я у него, у этого Головодынского. С утра, с самого раннего, к нему являлся. Прорвусь в кабинет и докладаю: «Все права, дескать, имею требовать у вас квартиру на этой улице — и живу, дескать, со старухой на ней сорок годов, и детей здесь народил, и внуков теперь нянчу…» Так и так убеждаю его. И с той и с другой стороны. «Как же так, — говорю, — где же твое партейное понятие, ежели ты этого не понимаешь: жил я с детьми и внуками на старой никудышной улице, а теперь, когда эта улица в асфальте вся, да домины какие — светлые, приятные для глаза, — как же так, говорю, ты за город меня теперь отправляешь? Гордость же этим самым ты мою утесняешь! А я, говорю, гордость мою никому не позволю утеснять. Я, говорю, жалобу самому большому начальству на такое утеснение отправлю!» А он мне: «Пиши, жалуйся, дед. Письмо твое все равно к нам на проверку придет. А мы отписку большому начальству дадим: дескать, мещанин ты, дед, старорежимный мещанин, строительство нам задерживаешь…» — Бумаги на столе перебирает, перо в чернильницу тыкает и, значит, откровенно не хочет со мной разговаривать. «Следующий!» — и все тут. Понял ты теперь меня? Вот какие встречи были у нас с этим Головодынским.
Такие встречи… Головодынь! Головодынь!
Я шел по улице и чувствовал: бури деятельности начинают бушевать в моей груди — нет, одним фельетоном я не ограничусь! Ты еще попомнишь этого деда, Головодынь! Я тебе покажу, как оскорблять старых заслуженных людей.
Я переходил улицу. В глаза бросился зеленый огонек такси. И решение созрело сразу.
— Стой! — замахал я руками.
Машина словно бы подпрыгнула на месте. Из дверцы высунулась красивая черноволосая голова шофера. Бледное, испуганное лицо, вытаращенные глаза, брови где-то чуть ли не на середине лба.
— Ты!..
Шофер оказался прирожденным сатириком. Он назвал меня «затычкой канализационной трубы» и, потрясая в воздухе кулаками, довольно обстоятельно начал объяснять, что если мне, «такому-то и такому», хочется сломать себе хребет, то я, черт меня побери, для такого дела должен поискать какую-нибудь другую телегу, а он… за меня… за такого… получать срок… — и так далее и так далее. Одним словом, и по нынешние времена красочно выражается народ российский!
Но, наверное, не всегда обойдешься без этой красочности: лезут же под колеса всякие дурни! Я это очень скоро понял и поэтому не стал вступать с шофером ни в какие пререкания. Наоборот, я смог успокоить его только полнейшим смирением.
— Да не ругайся ты, дружище, — начал я, — не пришлось бы тебе за меня отвечать: не видишь, что ли? — ненормальный я! И на правах ненормального, рассчитывая на снисходительность, пошел на его кулаки.
Кулаки разжались. Я схватил обе шоферские пятерни, сжал и крепко тряхнул их на уровне сердца.
— Не надо кричать, дружище. Я всего-навсего прошу довезти меня до моего старого родителя. Он в добром здравии и веселии, но я давно не видел его… Посоветоваться хочу…
Шофер неожиданно рассмеялся.
— Раскаявшийся стиляга? Наверное, только что из вытрезвителя?
Что я мог возразить?
— Да… так… вроде б… так… — промычал я, потому что ничего другого мычать уже нельзя было: на тротуаре начал собираться народ, и совсем недалеко от меня мелькнул околыш милицейской фуражки.
— Раскаявшийся, совсем раскаявшийся! Выручай, браток, — перешел я на просительный тон.
Стиляг шоферу, по-видимому, еще не приходилось возить. Это был веселый парень. Всю дорогу он потешался над моею клетчатой рубахой и модными коричневыми туфлями с блестящими медными застежками, как будто бы я сам все это изготовил и напялил на себя!
Я молчал. Мелькали телеграфные столбы, дома, придорожные деревья. Рядом с шофером сидела моя оболочка, а душа давным-давно была уже за сопками, за падями, у порога отчего дома.
Она гуляла на просторе.
«Грядка облаков над далеким лесом. Вот туда бы влезть бы ангелом иль бесом да оттуда б крикнуть про свою любовь!» — улыбался я. Улыбался потому, что был уверен: грош цена той душе, которая не поднимается выше облаков — хоть иногда, хоть единственный раз в жизни!