Когда-то любимыми моими беседами с отцом были: какие страны он видел? А правда ли, что в океане тоже есть горы? А буржуи за границей, они что — все с пузами? А если взять да всех-всех их на один пароход да на Огненную Землю отвезти — ведь сгорят они там? Сгорят? — допытывался я.

Я хотел, чтобы сгорели все буржуи. Они убили Чапаева. И Петьку застрелили. И даже Ленина хотели убить…

— Конечно, туда, туда их, на Огненную Землю! Пускай ни одного не останется.

Мне было семь лет. Или восемь. Стихов я еще не писал в то время. Но политиком был страстным. Надька и Ефим составляли мою революционную армию. Железная дисциплина. Устав. (Программы не было, но армия, как известно, и не нуждается в программе.) Полководцем, конечно, был я. Эх, счастливые, счастливые времена моего золотого детства! Прошли вы… Теперь я уже не тот. К сожалению, не тот. Не наивный. Теперь мне все ясно. Я даже знаю, что Лев Николаевич Толстой, великий писатель земли русской, призывал к самоусовершенствованию и проповедовал непротивление злу насилием (да не будь всуе имя его произнесено!). Я знаю, что Огненная Земля — это вовсе не огненная земля, а всего-навсего архипелаг у южной оконечности Южной Америки, и отделена она от материка не огненным валом, способным испепелить всю мировую буржуазию, а всего-навсего Магеллановым проливом…

Я знаю… Впрочем, будет время, я еще покажу свою эрудицию, а сейчас вернусь к встрече с отцом.

Минут пять мы держали друг друга за руки, как два борца, готовые к рывкам, улыбались и молчали. Потом отец легонько подтолкнул меня к стулу.

— Сиди! Или нет, — тут же поправился он. — Нечего бездельничать. И не щурься хитро. Тащи все из буфета, что от праздника осталось, — закуски, бутылки, сами будем хозяйничать. Все на стол! Как это говорится — «и ее чертовку, белую головку!».

Он даже рифмами заговорил, чтобы установить утраченные со мной дружеские контакты. Великолепный, чудный мой старик! А ведь есть глупцы, которые утверждают, что в наш век люди не обольщаются поэзией. Глупцы, честное слово, глупцы! В этот вечер отец мой, которого до того я знал как абсолютного прозаика, накрывал на стол, посмеивался в усы и декламировал:

Он подмигнул мне.

— Вот на каком уровне я уже давно хотел поговорить с тобой, сынок. Подходящий уровень? Балычок, грибочки, окорок, хренок…

Он поставил на стол последнее блюдо — красные соленые помидоры, густо присыпанные перцем, — и, критически обозрев яства, закинул голову и, подергивая изломленными бровями, торжественно, с еле заметной смешинкой провозгласил:

— А теперь, раз сели, никакого ребячества: хочу знать, чем живешь, дышишь?

Я увидел по его сощуренному взгляду: будет допытываться до самых сокровенных тайн, — поэтому коротко ответил:

— Работаю. Пишу…

— А выпивать? Надеюсь, выпиваешь-то не так, как у этого, немецкого писателя… — Он помедлил немного и твердо произнес: — Эрих Мария Ремарк. Женское отчество. Встречал такого?

— Ремарк?

Он улыбнулся:

— Удивляешься? Можешь не удивляться — читал, кое-что и я читал за это время: и статьи, и романы, и стихи даже… Шпыняете вы только друг друга! — Он засмеялся. — Больно шпыняете! Вот на днях про одного вашего юбилейного писателя в газете… И так и этак расхваливали его — и поэт, и ро́маны, дескать, и пьесы разные пишет. Биографию всю его пересказали. Не забыли даже, что в детстве когда-то водовозом был. И тут же под статейкой — басня: «А что же сделал Воробей? Не припомним, хоть убей!» Здорово шпыняете! Оказывается: и роман-то у него только в зачатии, и пьесу-то его один раз всего на сцене поставили — провалилась!

И речами, и смехом, и всем видом своим, когда мы сели за стол, отец наталкивал меня на откровенность — кем я стал за это время?

Я усмехнулся.

«Кем? Еще никем, отец. Но кем-нибудь стану — грузчиком, пекарем, водовозом — каждый труд благороден, если он полезен! — только не юбилейным писателем, в этом можешь быть уверен».

Вслух я этого не сказал. И, наверное, зря.

Дети, будьте откровенны с родителями! Тогда у нас будут великие успехи не только в науке, но и в литературе…