– Осторожно, не споткнись: здесь половица под ковром отходит, и он сборит. Видишь, складка.

– О'кей.

Шарлиз перешагнула через ту самую ступеньку со сборящим ковром и вслед за Ритой поднялась на второй этаж; там было будто бы темнее, чем на первом, из-за темных стен, дубовых коричневых дверей по обе стороны коридора и единственного маленького окошка в дальнем его конце.

– Комнат много, – сказала Рита. – Твоя вон та, предпоследняя дверь справа.

– Хорошо.

Они прошли к ней, и как бы между прочим Рита заметила, указав на одну из дверей в конце коридора:

– А здесь – спальня папы.

Шарлиз ничего не сказала, чувствуя, как пылают щеки. Что еще она ожидала? Всем очевидно, чего ради ее сюда привезли: уж явно не стенографировать на всяких встречах за Донни Мальяно, словно заядлая секретарша. Рита вошла в нужную спальню и обвела ее глазами:

– Да. Сколько времени прошло, а совсем ничего не изменилось.

Здесь были большая двуспальная кровать темного дерева с красивыми витыми столбиками, пестрые, немного старомодные цветочные обои, лакированный комод, такой же большой шкаф на две дверцы и темно-синее огромное кресло с высокой спинкой. Окна в пол, снабженные французской решеткой, открывались на широкую террасу, общую для двух комнат сразу. На ней стояли плетеные кресла и диванчик; стена была увита плющом, рябым из-за багряных и тускло-зеленых листьев.

– Ну что, как тебе? – Рита прошлась к комоду, попробовав, есть ли на нем пыль. Конечно нет. – Нравится наш дом?

– Да, очень симпатичный, – осторожно сказала Шарлиз.

Обстановка богатая, но в то же время словно бы простовата: эти цветочки на стенах, прямые линии мебели и бронзовые ручки, молочные простыни и пухлые шелковые подушки в два ряда – будто она оказалась в зажиточном загородном доме, сделанном в итальянском стиле. В белой вазе, скорее похожей на кувшин, стоял свежий букет, собранный из белых роз. Шарлиз изумленно вскинула брови, но Рита знала, что лично отец таким не озаботился бы ради приезда кого угодно – а вот Витале мог отдать распоряжение, потому что Донни это одобрил бы, просто его внимания это не стоило. Это был уже отработанный прием. Шарлиз подошла к цветам поближе и тихонько принюхалась: запах был чудесным.

– Сколько тебе лет? Откуда ты? – не скрывая любопытства, спросила Рита, отдергивая в стороны тяжелые бархатные шторы.

– В этом месяце будет двадцать три года. Я из Пенсильвании… Выпускаюсь из колледжа Милтона Херша. Никогда о таком не слышала?

Рита на мгновение замерла, но сразу продолжила поправлять шторы, как ни в чем не бывало.

– Нет, – солгала она, и голос прозвучал суше, чем хотелось бы.

Признаться, отец сумел ее удивить: нашел себе молодую подружку, девочку на побегушках. Рита знала, что так о нем думать не стоило, но, бога ради, она уже не маленькая и понимает, что он с Шарлиз будет не в шахматы играть. Вот уже семь или восемь лет Донни Мальяно был одинок и не приводил женщин в дом, и даже если у него были отношения, он никого в них не посвящал.

– У вас здесь очень красиво, – заметила Шарлиз. – Дом прекрасный.

– Оставь лесть и похвалу для папы, – усмехнулась Рита. – У меня другой вкус. Это он ударился в итальянский стиль, а мне это никогда не нравилось.

– Ну, может, он малость несовременный, – созналась Шарлиз. – Но уютный.

– Не помешало бы сделать ремонт и все здесь переиначить.

Шарлиз не стала возражать: она подошла к вазе, любуясь тугими, свежими бутонами роз.

– Но папа живет почти всегда один, – продолжила Рита и подошла к Шарлиз, деловито расправляя букету листья, просто чтобы занять руки. – Разве что с Полом и Лукой, иногда они приезжают к нему. Это мои младшие братья, они сейчас поселились в университете при кампусе, – тут же пояснила она и показала в окно. – А видишь вон тот дом?

– Да.

– Там живут Анжело и Алиссия. И Фрэнни, это их дочь. Ей шесть.

– О.

– Папа посчитал, что им будет удобнее с ним по соседству. Да и Фрэнни от него не отлипает: он ее герой, даже больше к нему льнет, чем к родному отцу, да оно и неудивительно, папа с нею с пеленок возится, – и Рита улыбнулась. – Думаю, если ты останешься до завтра, то со всеми познакомишься.

– Я буду стажироваться здесь месяц.

– Ну, тогда точно познакомишься.

Месяц. За месяц отец наиграется и решит, куда определить девчонку. Понравится самому? Купит квартиру или отправит на одну из тех, которые он и его парни держат для тайных встреч или любовниц. Пресытится ею? Сведет с кем-то еще. В любом случае она в надежных руках, потому что он не садист, не тиран и не извращенец, – насколько верила в это Рита, умом понимая, что знает отца только на маленький процент, на который он сам разрешает себя узнать. Но и Шарлиз не кажется наглой, глупой или развязной: ведет себя скромно, если не сказать – скованно. Наглых здесь осекают, умных поощряют. Папа частенько подшучивал над родными, припоминая сицилийскую старую поговорку: кто глух и нем, к тому же слеп, тот тихо проживет сто лет. И Рита уже давно не думала, что это просто какая-то очередная народная мудрость, которыми отец порой щедро сдабривал свою речь.

Рита потерла лоб. На тонких пальцах сверкнуло простое обручальное кольцо с маленькой бриллиантовой дорожкой. Карл подарил его с получки, когда делал предложение; отец всегда втайне посмеивался над кольцом, называя его «адвокатским галстуком»: дорожка чем-то впрямь походила на галстук, и Рита даже не разговаривала с папой неделю, потому что из-за его шуточки только галстук теперь и видела.

– Слушай, может, переоденешься с дороги, и выпьем чаю? – предложила она.

– Лучше черный крепкий кофе…

– Конечно. – Рита подошла к двери в ванную комнату, открыла ее и включила свет. – Пользуйся чем хочешь и не стесняйся: как будешь готова, иди вниз, на кухню – ты ее сразу увидишь, она прямо за гостиной.

«Прямо за огромной гостиной, где мы всем курсом могли бы играть в крикет», – мрачно подумала Шарлиз, но кивнула.

Рита пошла на выход, когда Шарлиз спохватилась:

– Погоди. Я схожу в машину за сумкой.

– Зачем? Ее занесут, не беспокойся.

Шарлиз смутилась:

– У меня там вещи.

Рита кивнула, улыбнулась. Она хорошо знала Витале Россо и его манеру исполнения отцовских приказов, и если это так, то никакая сумка Шарлиз была не нужна. Рита вернулась к шкафу и заглянула внутрь.

– Как я и думала, – сказала она. – Все на месте, не переживай. Твою одежду принесут, а пока бери то, что для тебя приготовили.

Шарлиз уставилась на полки и вешалки, где аккуратно были сложены и повешены разнообразные костюмы и платья.

– Готова спорить, в комоде то же самое, – продолжила Рита и рассмеялась. – Ты бы видела свое лицо!

– Я просто такого не ожидала, – как можно спокойнее сказала Шарлиз, хотя, что говорить, ей было приятно.

– О, от отца можно еще и не такого ожидать, – откликнулась Рита, прекрасно зная, что набивает ему цену и достоинство в глазах Шарлиз. Вон, страх почти исчез из взгляда; наверняка ей не терпится дождаться, когда Рита уйдет варить кофе, и она побежит разглядывать обновки. – Ладно, жду тебя внизу.

И она правда вышла. Но ошиблась в одном: Шарлиз, пусть и была впечатлена щедростью и прозорливостью Донни Мальяно, не помчалась рыться в тряпках, не стала со счастливой улыбкой прикладывать к себе одно платье за другим. Она подошла к окну, задумчиво посмотрела наружу – на высокий каменный забор с выступающими вперед квадратными колоннами, перемеженными ажурной кованой решеткой, и на лес, теряющийся у голубой кромки озера.

Как много у него земли, земли прямо на берегу Мичигана. Шарлиз отодвинула шторы, подхватив их бархатными лентами, и закрепила по бокам на бронзовых крючках.

Следом она вернулась к цветам и поправила их в вазе уже так, как нужно было ей, а не как сделала Рита. Если уж это ее спальня и она здесь хозяйка, то все должно быть как она хочет.

Она сходила в душ: это сразу напомнило о старом доме. В такой чистой и красивой ванной комнате с деревянным полом и светлыми стенами она давно не купалась, разве что у себя в Филадельфии, до смерти отца – потом была только общая душевая для девочек, одна на этаж. Шарлиз с огромным удовольствием намылилась большой новенькой желтой губкой. Гель пах чем-то свежим, соленым, похожим на воздух с океанского побережья – и вспомнились те дни, когда ее семья любила отдыхать на золотых бесконечных пляжах Атлантики, в погожие дни купаясь или катаясь на катере.

Шарлиз, освежившись, отжала волосы, набросила на мокрое тело халат и открыла шкаф, чтобы наконец выбрать, в чем проведет этот день. Теперь уже не казалось, что судьба насмехалась над ней, предложив такую авантюру: быть может, действительно наконец и ей улыбнулась удача и она получила свою путевку в благополучное будущее?

Но затем, когда она подошла к комоду, укололо пониже сердца. Смутило, что эти люди позаботились даже о белье, новеньком, с бирками. От одних взглядов на них становилось дурно. Сексуальные кружевные комплекты от La Perla, Bluebella, Chantal Thomass были не единственными обитателями комода. Предусмотрели даже гладкое строгое белье от Maidenform, которое продавали только в дорогих американских универмагах, и простое белье на каждый день из тонкого шелка и хлопка. Шарлиз вспомнила, почему оказалась здесь. Человек, который ее сюда привез, не казался ей кем-то сродни сластолюбцу. Более того, она себе призналась сразу, что он был ей не просто приятен. Ее к нему влекло… И хотя влечение это казалось взаимным, она знала, что при встрече с ним будет нервничать.

Чтобы занять чем-то мысли, Шарлиз начала изучать свой новый гардероб, спустя полчаса поняв, что его составили согласно вкусам мистера Мальяно – или, быть может, его статусу. Здесь было много вещей спокойных и однотонных: черных, белых, бежевых, серых, коричневых. Очевидно, гардероб собирали комплектами, чтобы Шарлиз не экспериментировала со стилем и всегда выглядела уместно: что же, ее вкусу здесь никто не доверял? Она усмехнулась. Теперь вещи казались ей новой униформой, заготовленной на месяц вперед. Вечерние платья и дорогие костюмы были упакованы в прозрачные чехлы. На полках лежали только кашемировые свитера и водолазки: Шарлиз запомнила, как и что сложили. В колледже ее приучили к аккуратности.

Она переоделась в гладкое светлое белье и белое платье ниже колена: тонкое, облегающее тело, с маленьким стоячим воротником и без рукавов. Талию опоясала коричневым кожаным ремнем в палец шириной. Об обуви тоже позаботились. Из ряда туфель и ботинок Шарлиз выбрала бежевые лодочки на низком каблуке и прикрыла плечи кардиганом им в тон. Она помнила, как одевалась мама – далеко не так элегантно. То ли дело Кэтрин, вторая папина жена. Она выглядела всегда как с обложки журнала и носила что-то похожее: и элегантные брючные костюмы, и платья по фигуре, и каблуки – отцу она здорово вскружила голову, он прямо ожил, когда они поженились через год после гибели жены и младшей дочери.

Шарлиз зачесала волосы назад и убрала их резинкой в хвост. В теле была слабость: последние дни она ужасно нервничала, вчера почти ничего не ела, а сегодня только выпила два бокала шампанского. Голову вело, но Шарлиз соображала удивительно трезво, внешне – спокойная, а внутри – напряженная, как сжавшаяся пружина.

В последний раз посмотревшись в напольное зеркало против кровати, она поправила прическу и вышла из комнаты, припоминая по словам Риты, куда идти.

* * *

Кухня была большой, светлой, прекрасно оборудованной – и к тому же совсем на виду. Шарлиз легко ее нашла, пройдя через всю гостиную с большим роскошным камином, выложенным сицилийской мелкой плиткой, в окружении группы диванов и кресел. Стены были обиты ценными дубовыми панелями, на пол бросили дорогие ковры. Выглядела эта комната огромной и пустой, пусть и была заставлена разнообразной мебелью, а стены украшали полотна и фотокарточки в красивых деревянных рамах. Казалось, когда-то хозяин обустроил эту комнату так, чтобы здесь кипела жизнь, подразумевая множество домочадцев, для которых он и предусмотрел кресла, диваны, думки и пуфики. Телевизор здесь тоже был, но не в центре, как в обычных американских домах, а где-то в углу между книжными шкафами и столиком для шахмат у большого окна. Кругом зелень в высоких кадках, у входа в столовую – два миртовых деревца. Сама же столовая, как и кухня, просматривались насквозь по прямой, и еще из гостиной Шарлиз хорошо видела, как хлопочет у плиты Рита.

– Чем-нибудь помочь? – сразу спросила она, но та лишь покачала головой.

– В мастерстве варки кофе мне нет равных, по крайней мере, в этом доме, – заявила она. – Так что сядь и наслаждайся процессом. Кстати, ты голодна?

– Да. – Шарлиз опустилась на высокий стул за кухонным островом, над которым поблескивали начищенные ковши и сковороды на крючках. – А здесь красиво.

– Мама любила с готовкой возиться, – поморщилась Рита. – Не знаю, кто сейчас каждый день хлопочет со всеми этими сковородками: папа жалует домашнюю кухню, но повара никак не наймет. Говорит, у них еда всегда без души.

– Кто же ему готовит? – удивилась Шарлиз.

– Раньше это делала Алессия, – пожала плечами Рита, снимая турку с дымящимся кофе с огня, – или Анжело. У Анжело к этому талант: он даже открыл недавно свой ресторан, очень симпатичный. Конечно, там подают только итальянские блюда, хотя он уговаривал папу включить в меню суши. Они сейчас такие модные.

Она влила в турку немного холодной воды, окатила две чашки из костяного фарфора кипятком и села напротив.

Стоял очень погожий солнечный день. Ветер легко перебирал кроны деревьев, дыханием своим проникая в открытую на кухне дверь, которая вела на террасу. Девушки только пригубили свой кофе и завели ни к чему не обязывающий, нейтральный разговор про то, как Шарлиз находит Чикаго и впервые ли она здесь, когда с террасы, негромко разговаривая, зашли двое высоких мужчин в костюмах и рубашках. Шарлиз сразу смолкла.

– А, легки на помине, – заметила Рита и протянула руку к одному из них.

Тот, что в сером костюме, с шапкой черных кудрей и глубокой ямочкой на мужественном подбородке, сразу заулыбался. Губы у него были капризно изогнутыми, чувственными, с двумя складками в уголках; глаза он прятал за темными очками. Он пожал руку Рите и тепло поцеловался с ней, похлопав по спине. Второй мужчина – более мощного сложения и загорелый, с черными кудрями и густой темной щетиной на щеках и подбородке, подошел к столу со стороны Шарлиз и бесцеремонно положил локти рядом с ее чашкой.

– Привет, – коротко ухмыльнулся он и поглядел на Риту. – Твоя подружка?

– Не угадал, – ответила та и прекратила обниматься с мужчиной в очках. – Шарлиз, знакомься, пока выдалась такая возможность: это вот мои братья. Анжело, – она дернула серый пиджак за локоть, – и Кодиак.

– Но можно обращаться не так представительно, – заметил второй и улыбнулся. – Она все время мне пытается добавить возраста.

– Поверь, возраст Шарлиз вряд ли напугает, – хмыкнула Рита.

Шарлиз вспыхнула, услышав это. Выпрямилась, отодвинула чуть дальше от края и от Кодиака свою чашку. Тот деловито сказал:

– Рита, ты что же, не хочешь угостить дорогих братьев кофе?

– Дорогие братья могут налить себе кофе сами, – парировала она.

– Это правда, – сказал Анжело и потер подбородок. – Что-то у вас на столе совсем пусто, девочки. Так-то ты встречаешь гостей?

– Не упрекай меня, я здесь вообще проездом, и если бы не Вито… – Рита подняла ладони, хмурясь. – Хочешь, поухаживай за нами.

– Если бы мог! – вздохнул он. – Но мы чертовски опаздываем. Заскочили к отцу, надо перекинуться парой слов.

– Он не дома.

– Странно, – нахмурился Коди. – А ведь хотел сегодня отдохнуть после перелета.

– У него там какие-то дела в центре, я не знаю, – отмахнулась Рита. – Видимо, неотложные, если он даже не смог встретить свою гостью.

Братья смолкли. Удивленно поглядели на Шарлиз. Вот это отец дает!

Коди Мальяно зимой исполнилось тридцать лет. Второй сын дона по старшинству, рожденный в весьма страстном и коротком браке, он был единственной отрадой своей матери, испереживавшейся, что сын пошел по стопам отца и занялся делами семьи. Она была настолько против этого, что не побоялась даже высказать все свое недовольство в лицо бывшему мужу, хотя знала, что он пусть и молчит, если обижен, но поступает потом с людьми очень круто, поскольку характер имеет почти плотоядный. Моника Рицци, мать Коди, была женщиной роковой, притягательной. Зайди она в любую комнату, и все, кто там есть, оцепенеют – вот такая она даже теперь, а уж какой была в свои юные годы!

Донни по молодости тоже не устоял перед ней, слишком поздно, уже в браке, разглядев в Монике человека чуждого его привычкам, нравам, взглядам на жизнь. Более того, узнав поближе, чем он занимается, и догадавшись о многом больше, чем услышав от мужа, Моника спустя полгода подала на развод. Донни тогда вспыхнул как спичка, впервые рассвирепел из-за женщины так сильно, что Поли Лучетти, его капо и старый друг отца Донни, служивший ему с самых низов верой и правдой уже много лет, увез беременную Монику, чтобы босс не учинил над ней расправы, о которой впоследствии будет сожалеть. В тот вечер Донни Мальяно слышал много ужасных слов в свой адрес и помнил до сих пор их, как обиду, нанесенную слишком глубоко женщиной, которую не любил, но с которой связался из-за ошибочного влечения. Порой ему казалось, что любил он только свою вторую жену, Дору, маленькую, милую молодую итальяночку, дочку пекаря Монти из своего квартала; он женился на ней и когда сам был еще молод, ему был двадцать один год, он умирал по Доре.

На Фабии, первой супруге, Донни женился, потому что того хотел отец: характерами они не сошлись, но двоих детей зачали – двойняшек Джулию и Анжело, и, когда у семьи Мальяно с делами стало совсем жарко в Нью-Йорке, она уехала с семьей на Сицилию, забрав с собой и детей. С ними Донни увиделся, только когда им было уже десять лет: Фабию он никогда не трогал и дал ей развод, одобрив брак со знакомым сицилийским капомафиозо, с которым водил дружбу, – потому что, по правде, Фабию он никогда не любил.

После отъезда первой жены Донни три года был холост. Он не мог наслаждаться дарами молодости, потому что в двадцать один помогал отцу и дяде вести дела и набирался опыта от их матерых капореджиме, понимая, что ему эту должность прочили. В этом возрасте Донни действительно стал действующим «военным» капо, когда в Нью-Йорке между Мальяно и Пятью Семьями была настоящая бойня – ни дня спокойного тогда не находилось. Однажды он со своими парнями приехал в итальянский квартал с «крышей» для отцовских контролеров на тотализаторе. После дела усталые и голодные мужчины зашли в местную пекарню – и Донни пропал. Тогда он влюбился в Дору Бернарди, чернобровую, пышнотелую, как многие итальянки, далекие от американской манеры жить, послушную отцу и матери, молодую и ни к кому еще чувств не познавшую. Пекарь хорошо знал отца Донни, Тито Мальяно, и знал также, что отказа он не примет: слухи о молодом сыне дона ходили как о человеке, жестоком настолько, что даже среди врагов его боялись и уважали. В двадцать один он дослужился до капореджиме: это о многом говорило. И был целью номер один для устранения у Пяти Семей и ФБР, уж слишком многим досадил, безупречно исполняя волю отца, – и потому пекарь знал: раз Донни Мальяно положил глаз на его дочь, дочери у него, считай, больше нет.

Донни повстречал Дору восьмого ноября, а двадцатого уже сыграли свадьбу. Он обожал Дору, был готов положить к ногам жены все, что та могла пожелать. Если раньше у него был один только бог – его отец, то теперь его потеснила Дора. К своему свирепому мужу, кроткому с ней, как котенок, Дора могла прийти с любой просьбой. Она не знала ни в чем отказа и, верно, любила его по-своему, раз молилась за спасение его души каждое воскресное причастие, услышав от женщин в церкви, что до Господа молитвы ее долетят быстрее, чем его раскаяние. Они прожили чуть больше года душа в душу. Донни думал, что так будет всегда; потом она вышла под Рождество на улицу, хотела купить свежий хлеб к столу. Сам Донни тогда залег «на квартире», не у себя дома, и наружу носа не казал – очень уж рассвирепели его враги. Залечь на квартире значило временно спрятаться в подставном месте, чтобы не подвергать опасности никого из близких в родном доме. Он только к вечеру двадцать пятого декабря узнал, что Дору расстреляли прямо на углу улицы, где они жили, в Статен-Айленде, что было против всех мыслимых законов мафии, где членов семьи во имя благоразумия и мстительного характера мафиози не трогали, и что она умерла не сразу и еще два часа мучилась в больнице, но даже тогда, в беспамятстве, не звала мужа по имени: знала, что для него это опасно.

Хотел бы он, чтобы от нее остался ребенок – но этого не случилось. Хотел бы он обернуть время вспять – но знал, что гневить Всевышнего этой просьбой жалко и глупо. Вот так он и женился в третий раз на Монике, матери Коди: сгоряча, от досады, еще не отойдя от потери, почти уничтожив себя собственной скорбью, и был ей благодарен, потому что она была для него что таблетка от горя. К тому же подарила ему сына, когда он был один, покинутый первой женой и любимыми первенцами, утративший свою единственную любовь.

Уже после, прожив долгие годы, Донни рассудил, что благодарен Монике, ставшей ему саркастичной, но честной, рубящей с плеча приятельницей, единственной, кому он прощал любые обиды, любые злые шутки и язвительные комментарии. Еще он рассудил, что был молод и безрассуден, и Господь, возможно, не случайно отнял Дору – зато после нее остался только свет и ничего порочного. Коди о ней знал больше остальных: отец почему-то только ему рассказал о Доре, когда тот был еще совсем мальчиком, и прибавил тогда, что пути Всевышнего неисповедимы. Если бы не беда, не родился бы он, Кодиак Мальяно.

И Коди навсегда это запомнил.

Он от других отличался свирепостью характера, но не той же, которой славился его отец. Донни был свиреп, когда это было нужно его семье: по натуре своей он был стратег куда больший, чем боец. Коди – наоборот. Он стремился к лидерству, как в свое время стремился стать во главе семьи Донни, но истинное удовольствие Коди получал в служении капо и многому учился от Поли Лучетти, почитая его, словно отца и не меньше, чем родного родителя. Коди год назад женился на Терезе Лучетти, дочери Поли, тем самым совершенно породнившись с первым капореджиме Донни Мальяно. Увы, по натуре своей Коди был «ходок», человек страстной натуры, и того не скрывал – хотя чувства Терезы старался не ранить и тем более ни перед кем ее не позорил. Все его любовницы даже не смели звонить ему или просить о встрече: он сам их находил, когда ему было нужно. Жена все знала, но прощала его и жила в относительном спокойствии. Она занималась бытом, мужем и собой, а большего ей было не нужно – тем более что мужа она немного побаивалась и в постели была далеко не такой раскрепощенной, как он к тому привык.

Коди, сперва безразличный к Шарлиз, усмотрел в ней какую-то новую, любопытную цель, когда Рита бросила вскользь, что она – гостья отца. Вот так да! Усмехнувшись, он налег на стол широкой грудью и с любопытством заглянул Шарлиз в лицо.

Шарлиз… имя-то какое, француженка, что ли? А папаша хорош. Из азарта Коди захотелось поглядеть, как она покраснеет перед ним, и он невинно, удовольствия ради взял ее руку и поцеловал:

– Тогда будем знакомы. Что же, милая, мы тут все к вашим услугам, да? Надолго вы к нам?

– Не очень, – спокойно ответила Шарлиз, лишь слегка зарумянившись. – Спросите лучше у мистера Мальяно. Я тут по делу.

– Хороша, и хорошо же ваше дело, – рассмеялся Анжело и выпрямился, потерев ладони. – Ладно, Коди, давай закругляться – кофе выпьем в дороге. Есть кое-какое дело и у нас, раз мы об этом.

– Ладно.

Они быстро попрощались с девушками и вышли, не желая им мешать – да и вообще, после того как узнали, что это девчонка отца, стало совсем неинтересно точить с ней языки. Хотя Анжело и заметил, спустившись по ступенькам на траву:

– А здорово она тебя отбрила. Не дура.

– Не дура, – согласился Коди, доставая сигарету.

Это-то в ней и понравилось: так он подумал, пока прикуривал, шагая к машине.

* * *

Первое чикагское утро было очень холодным. Шарлиз не ожидала, что с Мичигана всю ночь будет дуть сильный сырой ветер, и даже теплого одеяла было недостаточно, чтобы согреться. Она так продрогла, что натянула один из новеньких свитеров, и только тогда кое-как уснула. Снаружи стояла тишина: не слышно было ни шума машин, ни чужих голосов, но в колледже Шарлиз к этому привыкла – хотя здесь долго ворочалась, прежде чем задремать: ей было не по себе в этом месте, больше похожем на крепость, чем на обычный дом.

Войти можно, выйти – уже проблема.

Но, признаться, ничего страшного накануне с ней не случилось, и она даже успела заскучать без дела. Они с Ритой выпили кофе и поболтали о всяких пустяках. Рита, оказывается, писала картины и заливала красивые панно из смолы, но из-за беременности работала теперь меньше и редко появлялась у себя в студии. Она спросила у Шарлиз, чем та хотела бы заняться после колледжа, но Шарлиз не смогла ответить. Душа ни к чему не лежала, особенных талантов не было, да и куда девать пять лет, в которые она должна будет отработать свой долг перед учредителями хершевского фонда? Ее желания всем глубоко безразличны, она сама – пыль на обуви власть имущих. Рите, дочери богатого дельца Донни Мальяно, этого не понять, если ни единожды в жизни своей она ни в чем не нуждалась и не знала отказа, и если желала писать на холсте, или музицировать, или учиться в Сорбонне, Гарварде или Йеле, ей все это легко давали и во всех начинаниях поощряли.

Но даже если не думать о работе, которую Шарлиз будет выполнять, придется та ей по вкусу или нет, она на долгое время после смерти родных замкнулась в себе и утратила вкус к прежним увлечениям. Она когда-то – еще были живы мама и сестра – посещала театральный кружок и ходила на джиу-джитсу: в то время это было модное среди девочек увлечение. Обожала плавать и пару раз погружалась с аквалангом вместе с отцом. Хорошо училась и не доставляла дома хлопот. Потом все изменилось.

Отец женился во второй раз. Он не смог жить один, это было не для него. Кэтрин Теннант была одинокой, уже разведенной, но все еще очень молодой женщиной – только исполнилось тридцать; младше нового мужа на двадцать пять лет, она совершенно не смутилась разницы в возрасте и его трагической истории. Разве что наличие Шарлиз немного раздражало, но она никогда не показывала истинных чувств к падчерице, особенно при муже. Шарлиз уже тогда замкнулась в себе, потеряв интерес к происходящему. А спустя несколько лет ее отец стал чувствовать себя все хуже. Он угасал постепенно, не враз. С неделю жаловался на самочувствие, был бледен и устал, но списывал все на работу. В один жаркий солнечный день Шарлиз вызвали с урока литературы по громкоговорителю в кабинет директора. Там сообщили, что ее отец умер, так и не доехав до больницы, – ему стало плохо в машине, пока он стоял в пробке. Когда все машины тронулись, одна из них в длинной стальной веренице на дороге осталась неподвижной. Патрульный офицер обнаружил мистера Кане, отца Шарлиз, без сознания, но тот дождаться скорой не смог. А потом Кэтрин понадобились деньги. Она привыкла жить на широкую ногу и прокутила много отцовских средств, оставленных ей как опекунше Шарлиз и его супруге; когда жить как прежде стало сложно, она связалась с колледжем Херша и за год до совершеннолетия падчерицы подписала документ о зачислении. Деваться Шарлиз было некуда. Кэтрин обрисовала ей все как было: либо ты после совершеннолетия вместе со мной закрываешь общие долги, либо я закрываю их с помощью контракта.

Какой-то человек из Невады, которому Кэтрин сильно задолжала, предложил ей деньги за контракт с колледжем. Шарлиз понимала, что дело тут нечисто и она отдает десять лет жизни в никуда, – но, пораскинув мозгами, поняла, что выбора у нее нет. Либо их находят кредиторы и выколачивают из обеих долги способами далеко не самыми гуманными, либо она получает образование, пусть и в сфере обслуживания, но все-таки это даст ей возможность прокормиться и найти работу, а потом пять лет трудиться по указанию колледжа. Не имея никаких перспектив, запуганная денежными обязательствами и людьми, которые давили на Кэтрин, – людьми очевидно опасными и недобрыми, потому что в казино других попросту не бывает, – Шарлиз, не будучи девушкой глупой, неохотно, но согласилась.

Шарлиз, сняв кулон, подаренный Сюзан, лежала теперь на мягкой постели, на шелковых дорогих простынях, и думала о том, что будет с ней дальше. Каждый в этом доме понимал, зачем она здесь: от недвусмысленных намеков она уже устала, хотя почему-то сама наивно думала, что ничего дурного с ней тут делать не будут. Шарлиз понравился человек, которого она повстречала в колледже. Да, его волей она оказалась здесь, да, все выглядит очень недвусмысленно, но тогда он не показался ей ни подлым, ни пошлым. Все то хрупкое и по-странному светлое, что было между ними, возникло словно по взаимному согласию. Она твердо решила, что не будет думать о плохом, пока не встретится с ним, и к тому же условия любой игры, даже такой, как эта, она с большой охотой принимала. Она хотя бы знала, чего ожидать от Донни Мальяно, но не от колледжа, который отправит ее на пять лет один Господь знает куда и к кому.

И все же, открыв глаза, Шарлиз поймала себя на беспокоящей мысли, что просыпаться не хотела бы. Ее будущее слишком туманно и тревожно. Чем ближе выпуск, тем сильнее тяготила ее подпись на вступительных документах в колледж. Она сознавала все яснее, чем старше становилась: тогда, семнадцатилетней девушкой, мачеха продала ее кому-то. Кто будет платить за ее обучение просто так? Какая в этом выгода? В стенах колледжа ходили разные кривотолки, от которых Шарлиз было жутко. Выпускники попадали в настоящие кабальные сделки, увязая в услужении не на пять лет, а на срок гораздо более долгий. Шарлиз накручивала себя, думая все чаще, какая жизнь ждет дальше. Что-то подсказывало ей: люди из казино, которым задолжала Кэтрин, придут за ней после выпуска…

Нет, ей не было страшно в доме Мальяно. Здесь она обрела какой-то странный, неясный ей самой покой. Страшилась она того, что будет, когда вернется в колледж. Уже второй год ей снится один и тот же жуткий сон: человек, который работал на казино, приехал вместе с Кэтрин к пансиону на черной огромной машине в последний день выпуска. Во сне всегда светило холодное яркое солнце, похожее на лампу прожектора. Лицо у незнакомца, улыбчивое и жуткое, было скрыто полями шляпы. Так были скрыты перед ней его черты. Но Шарлиз, не «ухватившая» их в единственную встречу, верила, что вспомнит враз, когда он явится перед ней – и не сомневалась, что он сделает это снова.

Накануне, после того как Рита уехала из дома, Шарлиз сумела поговорить лишь с Витале – тот прибыл к вечеру, был хмур и немногословен. Шарлиз стеснялась готовить сама, тем более – лазить по полкам и холодильнику в чужом-то доме, потому, сославшись на усталость, рано поднялась к себе и легла спать. И вот теперь, утром, ее ждал сюрприз.

– Я тебя не знаю, – сказал ей кто-то и подергал за руку. – Эй, проснись! Ты кто?

Шарлиз со стоном прижала ладонь к лицу и повернулась на другой бок.

– Ну нельзя же столько спать! – возмутились с еще большей силой.

Шарлиз неохотно посмотрела себе за плечо и тут же поднялась на локтях. На краешке ее кровати, болтая ногами в гольфах и лаковых туфельках, в опрятной клетчатой форме, сидела совсем еще маленькая девочка с темными волосами ниже плеч и карими серьезными глазами.

– Наконец-то, – сказала она с упреком. – Я думала, тебя не добудиться.

– Да нет, – со сна хрипло заметила Шарлиз. – Я просто устала с самолета. А который час? – помолчав, она добавила. – И откуда ты взялась?

– Я здесь живу. Я Фрэнни, – и девочка вздохнула. – А вот тебя прежде ни разу не видела.

Шарлиз откинула одеяло и, кутаясь в свитер, неловко села рядом с девочкой, поправив длинную шелковую сорочку на коленях.

– Тебе бы расчесаться, – продолжила Фрэнни. – И почему ты спишь в свитере?

– Потому что ночью было очень холодно. А ты живешь в этом доме?

– А ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос? – дерзко спросила Фрэнни и сощурилась. Она явно научилась этим словам у кого-то из старших.

Шарлиз улыбнулась. Такая маленькая, но в ней уже была заметна порода Мальяно: красивое мягкое лицо, властный взгляд с хитрой искрой, фамильный капризный изгиб губ и темные густые ресницы, заключившие глаза в острые резные тени.

– Не каждый раз, но вопросов у меня тоже накопилось немало, так что… – Шарлиз со вздохом встала и, зябко растерев плечи, подошла к окну, чтобы отдернуть шторы.

– Наверное, никто не разжег ночью камин в гостиной, – вдруг сказала Фрэнни. – Поэтому так холодно. Обычно это делают дедушка или папа.

Фрэнни продолжила, беспечно болтая ногами и любуясь своими начищенными туфельками:

– Папы вчера не было дома, и дедушки тоже, так что никто здесь не топил. А мама уже сделала на завтрак яичницу с беконом – ты любишь? Я – очень. Но мне всю прошлую неделю давали кашу с ягодами…

Она щебетала о своем, а Шарлиз, вяло кивая, делала вид, что слушает: сама же пыталась привести себя в порядок, и побыстрее.

– Эй, Фрэнни, – наконец сказала она, – знаешь, мне нужно переодеться к завтраку. Выйди на минутку в коридор?

– Зачем? Я могу отвернуться, – и страшно удивленная ее несообразительностью Фрэнсис Мальяно закрыла ладошками глаза, но подсматривала в щелку между пальцами.

Шарлиз вздохнула, взяла из шкафа свободные светлые брюки и кашемировый пуловер. Она закрылась в ванной комнате и переоделась там. Затем убрала волосы в низкий пучок и обула белые теннисные туфли. Когда она вышла, Фрэнни с интересом разглядывала крест и поддельные рубины в цепочке.

– Это мне подруга подарила, – заметила Шарлиз. – Красиво?

– Угу. Я тоже хотела сделать дедуле ожерелье, и получше, чем у тебя, – с вызовом сказала Фрэнни. – Поможешь?

– Почему бы нет?

Шарлиз надела крест, заправила постель и вместе с Фрэнни спустилась в столовую, заметив, что на кухне хлопочет незнакомка. Она припомнила, что вчера Рита говорила об Алессии – жене Анжело. Уж не она ли это? Судя по тому, как к ней подбежала Фрэнни, – она.

– Осторожно, горячая плита! – прикрикнула Алессия на дочь и со вздохом выключила свистящий чайник. – Дорогая, ну что ты крутишься под ногами… скоро будем завтракать. Посиди спокойно.

– Мне скучно сидеть спокойно!

– Тогда займи себя чем-нибудь.

Алессия была немногим старше Риты и обладала холодной североитальянской красотой. Светлая кожа, светлые волосы и серые глаза создавали впечатление человека кроткого и мягкого, но, судя по взгляду и речи, мягкой ее можно было назвать с трудом. Вот уж впрямь обманчивая внешность. Шарлиз прошла к столу, взяла Фрэнни за плечо и дружелюбно напомнила:

– Кто-то хотел сделать для дедушки ожерелье.

– Точно! – просияла та, нетерпеливо подпрыгнув на месте.

– Тогда неси все, что для этого нужно, – велела Шарлиз и подмигнула ей. – Он будет ужасно рад, готова поспорить.

Когда Фрэнни умчалась, Алессия обернулась к Шарлиз и с усмешкой окинула ее долгим взглядом.

– Да уж, – сказала она. – Ты не представляешь даже, как сильно он обрадуется. А ты, кстати, Шарлиз?

– Верно.

– Я ждала тебя к ужину, – с упреком склонила она набок голову.

Шарлиз смутилась.

– Что-то так спать после перелета захотелось…

– Спать на голодный желудок совсем не дело. В другой раз не стесняйся, забегай к нам в дом, мы всегда посплетничаем за чашечкой кофе на сон грядущий, – она мечтательно улыбнулась. – Благо мужчин не дождешься, и я часто коротаю время одна. Да их и ждать не стоит. У них свои дела, у нас – свои. Хочешь есть?

– Умираю, как сильно, – созналась Шарлиз.

– Это хорошо. Я как раз приготовила яичницу с беконом для папы и Витале. Но уж если они на завтрак не явятся, объявлю их в федеральный розыск.

Примчалась Фрэнни с целой картонной коробкой, полной мотков с лесками, веревками, бисером и пакетиком цветных макарон.

– Это мы сделали на уроке рисования с мисс Туччи, – поделилась она, – видишь дырочки? Это для лески. Нужно потом закрепить на ней застежку плоскогубцами, но я не умею, так что крепить будешь ты…

Алессия скорчила дурашливую рожицу за спиной дочери – ох уж эти дети! – и спросила:

– Чай или кофе, Шарлиз?

– Кофе. Я и сама налью.

– Сиди и собирай свое макаронное ожерелье. Кстати, Фрэнни, у тебя сегодня занятия начинаются в одиннадцать часов?

– Ага. Мам. – Она высыпала все макаронины на столешницу и горящими глазами посмотрела на Алессию. – Мам-мам, а можно я поеду в город с дедушкой?

– Как он скажет, милая, – ровно отозвалась та.

– Ну мам…

– Все вопросы не ко мне, дорогая. – Она выключила огонь на плите и выложила на четыре тарелки равные порции яичницы-глазуньи с длинными ломтиками поджаренного бекона. – Ты будешь с нами яйца?

– Да, – кисло сказала Фрэнни, нанизывая макаронины на леску.

Шарлиз занималась тем же самым, и очень скоро, как раз к тому моменту, как Алессия накрыла на стол, ожерелье было закончено.

– Вот и все, – сказала Шарлиз и продемонстрировала Фрэнни застежку, над которой пришлось здорово повозиться. – Как тебе?

– Блеск! Супер-дупер! – просияла та.

В тот самый момент, когда Алессия поставила тарелки на стол, а Фрэнни схватила готовое ожерелье, с улицы в кухню прошли двое. Еще не подняв на них глаз, Шарлиз услышала, как радостно взвизгнула Фрэнни:

– Дедушка!

По плечам Шарлиз пробежали мурашки. Она, не поднимая глаз от макарон и бисера, которые собирала в прозрачный пакетик, услышала мужской хриплый голос, тот, что пониже и постарше, и уже хорошо знакомый голос Витале. Алессия упрашивала сесть за стол. Фрэнни пыталась перекричать всех со своей новостью, что у нее есть подарок. Потом мужчины вошли в столовую, и Шарлиз почувствовала, что напротив нее кто-то сел, заслонив собой утренний свет из окна. Набравшись смелости, она подняла взгляд. Да, это и впрямь был Донни Мальяно – только сегодня в белой полосатой рубашке, черном костюмном жилете и брюках. Он сидел за столом, перед тарелкой с дымящейся яичницей, и пар таял в воздухе на уровне его груди. Рубашку он расстегнул на одну пуговицу. Шарлиз тихо поздоровалась с ним, но он не ответил – к нему подлетела Фрэнни, цепляясь пальчиками за идеально сидящий жилет:

– Дедушка, – почти прошептала она так робко, что Шарлиз удивилась: за все это время Фрэнни говорила только громко или очень громко. – У меня для тебя кое-что есть.

– Правда? – хмыкнул тот и посадил девочку себе на колено, приобняв ее за спину. – Что же, bambina[15]?

Шарлиз улыбнулась одними уголками губ, когда Фрэнни, смущаясь и сопя, достала из кармана своего форменного пиджачка длинную макаронную связку. Донни Мальяно делано схватился за грудь:

– Mio Dio[16], какая красота, дорогая! Это мне? Ты это сама сделала?

Фрэнни отдала ожерелье дедушке и уткнулась лбом ему в жилет, сказав совсем тихо:

– Мне помогала Шарлиз.

– О, – дон Мальяно тепло улыбнулся. – Так это, получается, ваш общий подарок, да? Я польщен. Гляди-ка, – и он аккуратно сложил ожерелье в карман брюк. – Это же grande valore[17], его нельзя носить абы как. Я потом поеду в банк и сложу его в сейф…

Фрэнни хихикнула, болтая ногами. Она развеселилась, потому что подарок дедушке понравился – так он все это обставил, во всяком случае.

– …А не то кто-нибудь обязательно захочет его украсть, giusto[18]? Вон, посмотри на Витале, – и он напоказ нахмурился. – Вито, что ты так пялишься на мой карман? Хочешь оттуда что-то спереть?

– Непременно, – заявил Вито и кивнул из-за газеты Алессии, хлопотавшей с кофейником в руке. – Спасибо, все очень вкусно.

– Сперва поешьте, а потом читайте свои газеты, – проворчала она. – Шарлиз, ты тоже. Перестань возиться со всем этим. Фрэнни! Убери свои поделки со стола, ну же!

Некоторое время все молчали и были заняты только едой. Алессия чудесно готовила, язык проглотишь – однако Шарлиз нет-нет да посматривала на Донни Мальяно. Алессия это заметила, хотя виду не показывала. Она знала: мужчины все прекрасно видят, но внимания этому не придают. Проглотив свой завтрак, Донни встал из-за стола первым, затем нагнулся к снохе и поцеловал ее в щеку:

– Я отвезу Фрэнни в школу, – сказал он и потрепал ее по плечу. – Отдохни-ка, хорошо?

– Как скажешь, папа, – почтительно сказала Алессия. – Что приготовить к ужину?

– Ничего не готовь, – поморщился он. – Сказал же, отдохни. Поужинать хочу в «Вест Луп». Шарлиз, – он впервые прямо взглянул на нее, и она вздрогнула, отставив в сторону чашечку с кофе. – Ты пойдешь со мной. Будь готова к восьми: тебя отвезет Фредо. О'кей?

– Да, – растерянно кивнула Шарлиз.

– Славно. Так, что ж. Пора за дело, – сказал Донни Мальяно, и Витале, вытерев губы салфеткой, тоже встал, хотя свой завтрак доесть не успел.

* * *

«Вест Луп» считался заведением очень приличным, а по мнению «Чикаго ньюс», был одним из самых дорогих ресторанов в городе и официально оформлен на американца по фамилии Паскони, но на деле каждый сотрудник там, от администратора до полотера, знал, кто был в нем настоящим хозяином и, разумеется, почетным гостем.

Если Донни Мальяно требовалось устроить там встречу, даже в самые жаркие дни, когда в «Вест Луп» было не пробиться, ему не смели отказать. Любимый столик вдали от окна, возле крупной кадки с пышно растущим молодым инжиром, был для него свободен всегда. Донни предпочитал приватность и терпеть не мог азиатскую кухню, потому в «Вест Луп» ее не подавали – только изысканные итальянские блюда с легким налетом домашней кулинарии. В тот день он зашел в ресторан, даже не замечая, как с почтительной улыбкой перед ним возник администратор и отвел к излюбленному месту. Донни сменил одежду, и теперь сорочка его была белоснежной, из гладкой шелковой нити, а светло-серые пиджак и брюки, великолепно сшитые по фигуре, удачно скрадывали пару-тройку лишних килограммов, которые он так легко набрал на стряпне Алессии.

Почему-то только сегодня он о них задумался, вытянув ноги под стол и выпив аперитив. Затем взглянул на наручные часы – «Патек Филипп Калатрава» из восемнадцатикаратного золота с платиново-перламутровым циферблатом. Такие же носили в свое время Лаки Лучано и Джозеф Бонанно[19], которых Донни уважал, и немногим нужно было знать, что именно эти часы когда-то были у них на запястьях.

Уже было без десяти восемь, а он велел приехать к восьми ровно. Непунктуальных особ он не любил, хотя понимал, что Шарлиз ему не любовница, и был готов извинить ей пару-тройку минут опоздания. Но она его порадовала и приехала вовремя: он узнал еще в окно свой черный «Мерседес». Фредо выкатился с водительского сиденья – паскуда толстобрюхий, мм? – и вежливо открыл дверь сзади. Оттуда показалась дивная ножка, обутая в черную кожаную туфельку. Затем выплыла и вся Шарлиз.

Донни довольно поерзал в кресле, закинув ногу на колено, и со слабой улыбкой наблюдал за тем, как она прошла ко входу и толкнула дверь в «Вест Луп», исподтишка выискивая его, Донни Мальяно, взглядом. Ай, хороша! Он отпил еще немного коктейля и сощурился, наблюдая за Шарлиз.

Наконец, к ней подошел администратор и, ничего не спрашивая, провел к Донни. Она не ожидала, что он будет здесь один, может, в чьей-то еще компании или с Витале, но правда была такова, что никто им двоим был не нужен: Донни хотел побыть именно с ней, узнать ее ближе, понять, кого он пригласил в свой дом. Она поздоровалась и села напротив, в галантно подвинутое официантом кресло.

Следом сразу принесли вина. Донни отослал сомелье и сам открыл бутылку красного сухого умбрийского «Сагрантино ди Монтефалько», а потом разлил вино по бокалам. Шарлиз немного зарумянилась, наблюдая за ним, и улыбнулась, когда он сказал:

– За тебя, Шарлиз. Спасибо, что украсила мой вечер.

Она промолчала, и оба сделали несколько глотков. Официант принес меню – Донни от него отказался: повар и без того хорошо знал, что он берет. Шарлиз тревожно посмотрела на строчки, листая дорогую белую бумагу, и Донни заметил:

– Могу взять на себя смелость и заказать тебе ужин. Ты не будешь против?

– Нет. – Шарлиз с облегчением отложила меню в кожаной папке в сторону. – Я неважный знаток итальянской кухни.

– Зато я в ней хорошо разбираюсь. Не беспокойся, – он улыбнулся, но улыбка вышла почти хищной. – За месяц мы наверстаем эту оплошность.

Почтительному юноше в фартуке, повязанном на бедрах, и кипенно-белой рубашке Донни заказал spaghetti con le vongole – спагетти с моллюсками и петрушкой, а также минестроне с ньокки. С огромным удовольствием он рассказал Шарлиз, что моллюски эти – свежайшие, лучше во всем городе просто не найти, потому что доставляют их ежедневно спецрейсом. Он также велел принести к столу сыр caciocavallo.

– Рад, что ты приехала в Чикаго, – он поднял бокал. – Тебе здесь понравилось?

– Пока не могу сказать, – осторожно ответила она и решила дождаться блюд, чтобы не захмелеть. – Города я не видела толком, но из окна машины он выглядит очень интересно.

– Ничего, успеется. Тебе все понравилось дома? Если что-то будет нужно, скажи мне или Витале – он это немедленно устроит.

– Все хорошо, мистер Мальяно. – Шарлиз поставила бокал рядом с белой сервировочной тарелкой.

– Пожалуйста, – поморщился он. – Мы же договорились еще тогда, зови меня по имени. Если, конечно, тебя это не смутит.

– Я постараюсь.

Она аккуратно облокотилась о ручку кресла, в котором сидела, – очень изящная в черном жакете с широкими накладными плечами, но не лишенная женственных округлостей. Тело под шелковым кремовым платьем соблазнительно просвечивало. Губы, не тронутые никакой краской, были сами по себе едва не синими от темной, прилившей к ним крови. Ланьи карие глаза казались черными и манящими в зыбком обрамлении ресниц, бросавших стрельчатые тени на щеки. Шарлиз была незабываемо хороша, и Донни Мальяно вдруг остро пожалел, что поленился вчера приехать к ней, и беспокойно сел в кресле удобнее. Впервые за долгое время он почувствовал что-то сродни желанию обладать – но не просто как красивой женщиной, физически. Он захотел, чтобы она полностью принадлежала ему: телом, душой, разумом, сердцем.

Но тем занятнее была ее очаровательная наивность, тем интереснее и нежнее было смотреть на ее осторожное, но такое достойное поведение. Она была не похожа на девушек, которые охотились на мужчин в чикагских ресторанах, на светских мероприятиях и в гостевых салонах. Впервые за долгое время Донни отдыхал душой, наблюдая за Шарлиз и подливая ей и себе вина. Хотя она быстро сообразила, что к чему, и не стала строить из себя святую невинность – иначе не приоделась бы так, в платье с кулиской, красиво драпирующей пышную грудь, и не смотрела бы так томно из-под ресниц, и не говорила бы с ним так ласково, а совсем не отстраненно и не строго. Она была не так смущена, как в колледже, в их первую встречу. Она, бедняжка, сделала свой вывод, зачем ее сюда привезли, и готова была сыграть по его правилам. Тем не менее, несмотря на это, она просто оказалась слишком молодой и неопытной и не знала, как соблазнять взрослых мужчин вроде него. Быть может, свои чары она проверяла на юнцах – и с блеском! Но что делать с таким, как он? Как привлечь его?

Донни это позабавило еще больше. Он получал от вечера то, что хотел: приятную компанию, красивую женщину, новые, яркие чувства. Он ухаживал за Шарлиз, потому что хотел ей, понравившейся ему с первого же взгляда, устроить отныне жизнь лучшую, чем та, что ее ждала, и неважно, что она даст взамен – собственно, и улыбки ее ему вполне хватало, и нежного взгляда – тоже. Он давно уже отвык от бешеных страстей; ему не хотелось ни неволить ее, ни принуждать. Он к этому относился с отвращением, он этим всегда брезговал и считал недостойным признаком мужской слабости.

Он по-доброму улыбнулся, заметив, как Шарлиз нервничала, как прятала руки в рукавах пиджака и иногда беспокойно смотрела по сторонам, но выпрямилась и оживилась, когда ей принесли минестроне и клецки.

Она не знала, то ли ей есть их прямо с супом, то ли взяться отдельно, и немного растерялась, когда перед ней поставили белый соус, песто и сыр. Донни, которому принесли bistecca fiorentina – мясо с кровью в прожарке molto al sangue[20], совсем сырое в самом центре, – улыбнулся и отложил свои приборы.

– Позволь я поухаживаю за тобой, – мирно предложил он и чуть подвинулся в кресле, чтобы быть ближе к столу и Шарлиз. – Ньокки едят с белым соусом. Можешь полить их прямо из соусника по вкусу… он не острый, если ты острое не ешь.

– Я их впервые пробую, – призналась Шарлиз и смущенно улыбнулась. – На что они похожи?

– На тесто. Это тесто и есть. Так. А теперь добавь немного песто и сыра. Не бойся, бери прямо оттуда и клади себе на тарелку.

Он держался очень уверенно, не смотрел ни на кого – только на Шарлиз, и выглядел представительнее всех, кто был в этом ресторане, хотя люди здесь собрались с достатком и статусом в обществе. Даже если Шарлиз что-то делала робко или неправильно, это его не смущало. Шарлиз вдруг вспомнила, как отец и мама раз взяли ее на прием в Бостоне, и это воспоминание остро укололо прямо в сердце. Она почувствовала, как то и это события перекликаются друг с другом, чем-то отдаленно похожие – то ли обстановкой, то ли ощущением от них у самой Шарлиз. Она подцепила маленький ньокки на вилку и, сунув в рот, тщательно прожевала, запив вином. Донни уже разделал свое мясо, деловито спросив:

– Ну что, как тебе?

– Вкусно, нежно.

– А, – он с улыбкой опустил глаза в тарелку. – Я знал, что тебе понравится. Попробуй их с супом.

С супом ньокки впрямь были вкуснее, чем отдельно. Шарлиз с большим аппетитом съела эти блюда, пока Донни расправился со стейком. Бутылку вина они почти прикончили, и он попросил принести еще одну. Шарлиз страшно удивилась. Ей-то казалось, они выпили всего по два бокала – и только.

С третьего бокала она разговорилась.

– Расскажи немного о себе, – спросил Донни и сощурился, немного ослабив узел галстука на шее. – Как ты оказалась в колледже?

– Дело обычное, у меня никого не осталось, – равнодушно сказала Шарлиз и пожала плечами. – Несчастный случай. Мы всей семьей отдыхали на катере, пошла высокая волна. Отец поставил катер боком к ней, его перевернуло… Маму с сестрой утянуло вместе с ним, мы с отцом как-то выплыли – помню, он меня вытащил.

– Но ты и его потеряла.

– Не тогда. Позже, спустя несколько лет. Проблемы с сердцем. – Шарлиз взяла ложку, положила в нее спутанный клубок спагетти. – Стало плохо прямо в пробке.

– Неприятная смерть, – покачал головой Донни.

– Ты говоришь так, словно есть и приятная, – откликнулась Шарлиз.

– Конечно. Умереть в глубокой старости во сне или в окружении родных и близких, тех, кто уважает тебя и кого уважаешь ты, – думаю, это вполне приятно.

– Тáк я об этом не думала.

– Тебе еще рано об этом думать, – ласково ответил он. – У тебя впереди целая жизнь. Налить еще вина?

– Да, конечно.

Красное было так легко пить! Оно, словно шелк, скользило по глотке и приятно обволакивало виноградно-цветочным вкусом с тонкими нотками солнца и инжира все от ноздрей до корня языка. Шарлиз опьянела, сама того не замечая, но не так, как это было от дешевого пойла, которое она изредка пробовала, когда Лейтон его таскал в пансион. В теле она ощутила легкость, язык развязался, во взгляде появился манящий блеск. Она думала, что вечер действительно выдался приятнее некуда, а Донни Мальяно показался вдвое привлекательнее, чем был до этого.

До десерта за беседами, правда, опьянение все же выветрилось, но соблазн узнать Донни поближе остался. Он расслабился и развалился в кресле, устало, но довольно глядя Шарлиз в лицо, и рассказывал ей какую-то забавную историю про то, как в юности Анжело, его старший сын, впервые пошел на скачки и продул на тотализаторе приличную сумму. Забавно описывая, в каком ужасе был бедолага, Донни рассмешил Шарлиз – но тактично умолчал, что тотализатор вообще-то принадлежал ему, поэтому Анжело было бессмысленно бояться. Просто тогда он был не в курсе всех дел семьи, вот и решил, что проиграл кучу денег. А проиграв, пошел с повинной к отцу.

– Правда, с ним был Коди, – добавил Донни. – Он-то головы не потерял и, представь себе, решил, что это недурная мысль – угрожать парню, который принимал ставки, бутафорским пистолетом.

Шарлиз рассмеялась, прикрыв ладонью рот. Она представила себе эту сцену и спросила:

– А у них из-за этого не было проблем?

– Что ты, – отозвался Донни и криво улыбнулся. – Парней по первости простили, тем более полиция животики надорвала от смеха – лоботрясы с зажигалкой вместо ствола…

– Я познакомилась с ними, – вдруг сказала Шарлиз, и Донни вскинул брови, хмыкнув. – За завтраком.

– Вот как?

– Да. – И Шарлиз доверительно продолжила. – У тебя галантные сыновья. Коди даже поцеловал мне руку.

Донни снова хмыкнул, но ничего не сказал – только поправил край салфетки на столе, смахнул несуществующие крошки с пиджака. Шарлиз что-то почувствовала. Некоторую перемену в его настроении, словно оно враз испортилось. Она не сразу поняла, отчего так вышло, но сообразила, что лучше сменить тему на ту, что будет касаться его самого:

– У тебя очень красивый дом.

– Рад, что он тебе понравился. – Голос стал звучать самую малость суше, и Шарлиз засомневалась: не придумала ли она это? Нет, не придумала. – Я его устраивал для большой семьи, но посмотри-ка – дети выросли и разлетелись по своим гнездам, с женой я развелся и остался один. Горько, конечно, что так вышло, но ничего не поделаешь – это обычное правило жизни.

– Да, верно. – И она неловко замолчала.

О чем было говорить?

Если бы она знала, какие струны в душе дона задела, то замолчала бы уже давно. Не нужно было выбалтывать, что Коди Мальяно проявил к ней свое внимание. Донни выпил еще вина и, пока цедил его из бокала, унимал вспыхнувшую ревность. Сын его был блудливым кобельком, это Донни в нем не уважал. Он понимал, что крепости в молодых мужчинах совсем нет, потому не ругал сыновей за измены – главное, чтобы дома было шито-крыто и они не обижали жен и детей из-за любовниц. Так сказать, умели выстраивать приоритеты. Но иногда ходить налево и терять голову от каждой юбки – это же совсем разные вещи, тем более когда юбка эта принадлежала ему, Донни Мальяно. Он сузил глаза. С другой стороны, что толку гневаться на Шарлиз, тем более если между ними нет никаких схождений? Она молодая, не глупая, но наивная, и наивно сообщила ему это, не подумав. Нужно, конечно, научить ее, когда следует что-то утаить – без вопросов, но он хочет всего и сразу, а так не бывает. Можно сказать, она с ним была сейчас даже искренна. Донни отставил бокал в сторону и улыбнулся:

– Мы здесь уже два часа торчим. Неплохо посидели, верно?

– Да, – и Шарлиз улыбнулась в ответ, словно его улыбка озарила и ее лицо.

Донни это польстило.

Они дождались десерта, за ним разговаривая теперь о бизнесе. Донни пространно рассказал, чем занимается – так, у него свое дело, связанное с ресторанным бизнесом и поставкой элитного алкоголя: сущий пустяк, в общем-то, если сравнивать со власть имущими в Чикаго. Но тем не менее он сейчас один из крупнейших импортеров итальянского алко в Америку, а это чего-то да стоит. Кроме того, он работает с итальянскими мануфактурами и имеет долю в местном строительном бизнесе. Конечно, все это требует много его времени и внимания, но он старается подключить сыновей к работе, чтобы впоследствии передать им часть дел.

Когда десерт был съеден, а вино выпито, Донни просто встал и предложил Шарлиз руку. Счета ему не дали. Шарлиз этому удивилась, но не стала ничего спрашивать, хотя на лице ее промелькнуло недоумение. Донни был доволен. Она шустро соображает и не из любопытных. То, что надо.

Администратор и официант рассыпались в благодарностях, что он почтил их ресторан своим присутствием. С собой ему завернули из исключительно дружеских пожеланий свежайший хлеб и сицилийские трубочки канноло с медом и сахаром – елейно сказав, что его спутницу грешно было бы отпустить без подарка. Донни сухо улыбнулся, но был доволен – это видно было по его сытому, добродушному, загорелому лицу. Он накрыл мясистой большой лапищей плечо администратора, и у того от страха едва не подкосились колени, а потом придержал для Шарлиз пальто и, набросив свое на плечи, вышел на свежий воздух.

– Поедем домой? – тихо спросил он у Шарлиз и предложил ей локоть.

Она кивнула, обхватив его предплечье своей рукой, и вздрогнула, оказавшись к нему слишком близко. От его тела веяло не просто теплом – жаром, и он был рядом, тяжелый, статный, матерый, большой. Шарлиз впервые ощущала нечто такое же впечатляющее, подумав, что быть возле него – все равно что идти рядом с тигром или львом: страшно, но притягательно.

И все же он больше влек ее, чем пугал. Шарлиз знала – он недоговаривал, чем занимался, и не был во всем с ней честен, но была слишком разумна, чтобы надеяться на обратное. Он был птица другого полета и не раскрывал всех карт: кто она такая, чтоб он вывернул себя наизнанку перед ней? Тем не менее никто и никогда так не очаровывал ее. Он слишком отличался от всех, кого она знала, этот Донни Мальяно, и был личностью явно незаурядной, хотя другие в нем видели грубоватой внешности мужчину, похожего на бывшего телохранителя, с его-то короткой стрижкой и длинной мощной челюстью – только повзрослевшего и холеного, человека уже совсем другого статуса, страшного и опасного, такого, кому лучше дорогу не переходить.

Машина стояла на другой стороне от ресторана, и Шарлиз на тротуаре оступилась. Она неловко завалилась Донни на плечо, и он успел ее поймать, взяв в руки живое ее, теплое и мягкое тело. В его взгляде что-то зажглось, и он накрыл ее руку своей, сунутой между его грудью и предплечьем. Шарлиз зарумянилась, сузила глаза. Отстраняться ей не хотелось.

Они сели в «Мерседес»: Донни придержал Шарлиз дверь и помог забраться внутрь. Потом устроился рядом и передал водителю бумажный пакет.

– Это тебе гостинцы, Фредо, – весело сказал он.

– Спасибо, босс, – ухмыльнулся тот, неловко повернувшись назад. Между его животом и рулем места осталось совсем мало. – Я гляжу, вы все боитесь, что я похудею.

– Конечно! – хрипло рассмеялся Донни. – Хорошего человека должно быть много, слышал такое?

– Что-то вроде этого. – И он искоса, хитро взглянул на Донни в зеркало заднего вида, заметив, что тот так и вьется вокруг девушки.

Ишь ты, как она его зацепила. Давненько босс так себя не вел. Он, конечно, лицо держит и со всеми галантен – все же воспитан сицилийцем, но всегда заметно, если мужчина женщине пожмет невзначай руку или легко, вскользь разгладит складку пальто на колене, поправит ей волосы. Да и она к нему льнет; похоже, у них все на мази. Впрочем, Фредо с любовной риторикой кончил и занялся своим делом, больше на заднее сиденье не поглядывая: он знал привычки своего босса слишком хорошо.

Они плавно тронулись и поехали. Шарлиз задумчиво смотрела в окно, но не отвернувшись от Донни, а глядя как бы мимо него. Она давала ему возможность полюбоваться собой и своим профилем и сама держала его в поле зрения. Они сидели так близко, что соприкасались плечами и коленями. За стеклом проплывал ночной Чикаго, между парковых деревьев блестела река.

– Ты знала, что эта река – единственная в мире, которая течет в обратном направлении? – спросил, улыбнувшись, Донни, аккуратно положив руку на спинку кресла, за плечом Шарлиз, и приобнял ее.

– Как это?

– В тысяча восьмисотых в реку сбрасывали много мусора и нечистот. Она загрязняла Мичиган, – пояснил Донни и положил вторую руку рядом с бедром Шарлиз, себе на колено. От близости его Шарлиз взволнованно вдохнула глубже. Тело ее напряглось и словно запульсировало под одеждой, став одним большим, тревожным, желающим ласки сердцем. – Власти и горожане решили за свой бюджет построить канал и повернули Чикаго-ривер вспять. Все, конечно, поплыло в Миссисипи.

– Город очень красивый. Здесь так много парков.

– Даже больше, чем в Нью-Йорке, – в голосе Донни вдруг прозвучала гордость, будто ему было не все равно. – Больше пятисот, если тебе интересно.

– Ты любишь Чикаго? – словно невзначай, Шарлиз положила затылок ему на руку, откинувшись на спинку кресла, и едва сжалась, когда Донни Мальяно подвинулся к ней ближе, роняя тень.

– Я здесь не родился, – тихо ответил он.

– Правда? – она покачала головой. – Чикаго тебе к лицу.

– Мне много кто это говорит.

Он взял ее за подбородок и повернул к себе, едва коснувшись губами ее губ, а потом остановился: что будет дальше? Шарлиз с полуулыбкой замерла. Миг, когда он был рядом и ждал ее прикосновения, тянулся очень долго: потом Донни все же поцеловал ее первым. Губы их сомкнулись, и Шарлиз неожиданно подумала, как изобретательна природа, создавшая людей так хитроумно, что их тела идеально дополняют друг друга в моменты близости. Она коснулась лацкана его пиджака, перебрала ткань в пальцах и положила ладонь ему на грудь, слыша гулкое, ровное биение удивительно сильного, громкого сердца. Донни коснулся ее талии под пальто, притянул Шарлиз к себе, а сам привалился спиной и плечом в угол кресла. Она потянулась за ним, нежно коснувшись воротника рубашки и скользнув на грудь, – и он отстранился, всмотревшись в ее зарумянившееся лицо.

– Indecentemente buono[21], – сказал он с покровительственной нежностью и едва не отеческой лаской. Он погладил ее по волосам, забрав их за уши, и повторил: – Indecentemente…

Шарлиз украдкой посмотрела вбок, на водителя. Тот делал вид, что ничего не замечает и не видит: ему дела нет до того, чем и с кем занимается его босс на заднем сиденье своего «Мерседеса». Когда у него был лимузин – какое-то время это было модно в Нью-Йорке, но Донни быстро понял, что для чикагцев лимузин – лишняя морока и головная боль на улице, – там еще водилась специальная шторка. Это куда ни шло. Но у Фредо эта шторка была в уме. Он ловко научился попросту не замечать того, на что смотреть не полагалось, и он знал, как босс уважает его за это.

Шарлиз коснулась запястья Донни Мальяно, понимая, что этот вечер не просто так подвел ее к такому моменту. Запланировал ли он это? Возможно, но она сама хотела этого. Она призналась себе, что этот мужчина ей не противен, более того – ее влекло к нему весь ужин, и вчера она была даже разочарована, что не увиделась с ним. Он приглянулся ей еще с первой встречи. Так хочет она продолжить сейчас начатое?

– Что я могу для тебя сделать? – спросила она очень тихо и определила свой выбор.

Донни Мальяно улыбнулся. Зубы у него были белые, мелкие, как у глубоководного хищника. Усталые глаза в окружении морщин – выцветшие и блеклые, как океанская зелень на просвеченном солнцем дне.

– Все, что ты пожелаешь, – сказал он. – Сегодня я твой.

Уже потом Шарлиз поймет, что эти слова – его условный сигнал для нее. Если он хотел чего-то конкретного, впоследствии говорил это прямо и без обиняков. Если хотел отдаться ей и отпустить контроль, делал это, не раздумывая. Но в тот вечер она услышала это впервые и абсолютно потеряла голову.

До того дня она много раз слышала о химии, возникающей между людьми. О той странной плотской связи, когда тебе приятен вкус, запах и физический контакт с человеком на уровне касания и всей палитры ощущений. Она думала, это какая-то ерунда, о которой пишут в женских журналах и говорят другие девушки. Она никогда и ни с кем этого не ощущала – ни со своим первым парнем, который не вызывал у нее никаких особенных чувств, ни даже с Лейтоном, который нравился ей – определенно, очень нравился, но не на таком почти животном уровне. В Донни Мальяно ей нравилось все: как пахла его кожа; какими на вкус были его губы. Она хотела попробовать в нем все, если могла бы; она хотела узнать его до конца.

Она коснулась пряжки дорогого кожаного ремня, узкого, как черная лента, и ослабила его. Потом аккуратно расстегнула пуговицу на брюках и потянула за язычок «молнии». Она старалась не смотреть Донни в лицо и в глаза, только чувствовала, как он прильнул щекой к ее макушке и поцеловал гладкие темные волосы, и видела, как несколько раз выше обычного поднялся его живот, и слышала, как он шумно вздохнул, когда она сунула узкую ладошку в прорезь брюк, под черное белье, и почти сразу накрыла место между ног своей головой.

Донни Мальяно откинул затылок на кожаный подголовник и несколько раз вдохнул и выдохнул, уже тише, но все еще со странным давящим чувством в груди. Он коснулся волос Шарлиз и мягко убрал их назад, чтобы они не лезли ей в лицо. Он умел быть и бережным, и чутким, и нежным, когда этого хотел – и сейчас, именно с ней, он хотел. То, что сделала эта девушка, не было ни вульгарным, ни пошлым. Оно было чувственным и почти любовным, и Донни оценил ее жест.

– Давай потише и по длинному маршруту, Фредо, – сказал он ровным голосом, хотя говорить так было трудно – Шарлиз обжала ему головку губами и робко, мягко посасывала ее, пряча зубы и стараясь совершенно не касаться ими кожи.

Она делала это разок своему бойфренду. Тогда ей не понравилось, но ему – ему понравилось очень. Он намекал, что хочет еще, но Шарлиз фыркала и морщила нос. Сейчас она поняла, что проблема была не в самом процессе, а в человеке, с которым она это делала.

Ей не было противно, хотя на вкус выделившаяся смазка казалась горькой. Ей не хотелось скорее со всем закончить, хотя крупная, покрытая венами плоть заполнила ее рот, раздражая небо. Она и сама возбуждалась, чувствуя неясное, тягучее томление в бедрах, сводящее бока до экстаза. Не сказать чтобы ей так уж нравилась эта ласка. Просто ей нравилось то, как на нее реагировал Донни Мальяно.

Он легонько придерживал ее за плечо, смотрел за тем, как она двигает головой, и медленно сходил с ума – впервые за столько лет. Ему страстно, эгоистично захотелось закрыть Шарлиз где-нибудь в своем доме, закрыть и спрятать, оставить только для себя, чтобы лишь одному любоваться ею и обладать. То же самое он чувствовал по отношению к Доре, но тогда он был молод и еще плохо себя знал. Теперь знал хорошо. Так хорошо, что понял: все по-серьезному, он не ошибся, когда указал Витале на эту девушку.

У него на людей не зря был наметан глаз.

Шарлиз опустилась ниже, вжалась лицом ему в пах и заглотила глубже, сдавленно кашлянув. Она чинно сложила руки на колене Донни, точно кошка, лакающая из блюдца, и он нервно усмехнулся, подумав об этом. Когда пришло время, он вздрогнул, подался бедрами вперед. Шарлиз все чувствовала и не отстранилась, сделав несколько глотков. И когда все кончилось, Донни поднял ее лицо за влажный подбородок и посмотрел в глаза и на мокрые глянцевые губы. В его смягчившемся, посветлевшем взгляде было много покоя.

Он молча взял ее за руку и обнял, уложив темную хорошенькую голову себе на плечо. Ему понадобилось секунд восемь, чтобы застегнуться и привести себя в порядок. Шарлиз ехала, умиротворенно глядя в окно на проплывающий ночной Чикаго, и думала, не сделала ли она что-то лишнее, – но Донни Мальяно не выпустил ее руку из своей, осторожно поглаживая то ладонь, то пальцы, и был сыт и доволен.

К особняку они подъехали около одиннадцати. Фредо впрямь не торопился, но вел безупречно. Когда машина остановилась, Донни помог Шарлиз выйти, поправил полу ее пальто и, держа за руку, бережно повел по ступенькам в дом.

– Ну что, – сказал он уже там, – ты хочешь немного выпить или сразу пойдешь спать?

– Я… – Шарлиз смутилась. Прочистила горло. Впервые после долгого молчания собственный голос показался чужим. – Я не знаю. А чего хочешь ты?

Ему это очень польстило, и он улыбнулся. Он помог Шарлиз снять пальто, повесил его в стенной шкаф в прихожей вместе со своим и сказал:

– Завтра денек не из легких, ну, ты понимаешь, рабочие вопросы.

– Для меня тоже найдется какая-нибудь работа? – осмелилась Шарлиз.

Донни рассмеялся, снял пиджак и остался только в жилете и рубашке. То ли крой был так хорош, что выгодно подчеркивал его фигуру, то ли он сам держал себя в хорошей форме. Шарлиз не понимала, может, выпитое вино заставляло ее так думать, или он впрямь привлекал ее, но поймала себя на мысли: ей хотелось бы снять с него этот костюм. Полностью.

– Bella[22], – он покачал головой. – Ты уже работаешь. Твоя работа – наполнять этот дом смехом и улыбками, женским теплом и обаянием. Признаюсь честно, мне этого очень не хватало. Иногда ты будешь сопровождать меня на разных мероприятиях как спутница. Тебе это не претит?

– Нет.

– Ты такая славная, – он сощурился. – Назавтра, я думал, ты составишь компанию Рите: она собирается в город, что-то там посмотреть в магазинах. Заодно полюбуешься на Чикаго, отдохнешь, может, что-нибудь купишь себе, что приглянется: о тратах не беспокойся, я все устрою. И если мне удастся приехать вечером домой, прошу встретить меня и приготовить пару чашек кофе в кабинет – вот и все твои дела.

Он подошел к ней ближе и поцеловал в лоб, наклонившись для этого.

– Теперь иди к себе. Я еще буду работать. – Он начал расстегивать манжеты рубашки. – Может, допоздна.

– Если хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь выпить сейчас, – робко сказала Шарлиз. Уходить от него она не хотела.

Донни Мальяно усмехнулся и снова покачал головой.

– Нет, иди. Ты свободна. Доброй ночи.

«Ты свободна» немного укололо ее, будто он сказал это своей подчиненной. Все, что было до того между ними, с этими словами не вязалось: это была настоящая любовная ласка, это было прекрасное свидание влюбленного мужчины с влюбленной в него женщиной. Но Шарлиз вспомнила, зачем и в качестве кого сюда приехала, и, совладав с эмоциями, сказала «спокойной ночи» и поднялась к себе. Подумав, хотела закрыть дверь на защелку, но все же оставила как есть, переоделась в ночную рубашку и уснула как убитая.