Фрэнк Кьяццо встал спозаранку, накинул старый халат, расползшийся на боку, и достал из холодильника вчерашние печеные томаты, которые приготовила вечером жена. Он порыскал по шкафчику на кухне, включив только свет над духовкой, и взял из корзинки свежий хлеб. Прямо пальцами, пачкая их в оливковом масле, достал из сковороды парочку томатов и, положив поверх хлеба, дождался, когда кофемашина сварит ему черный горький кофе. У Фрэнка были нелады с сердцем, еще бы – сколько лишнего веса в нем было и сколько ненужных калорий он потреблял! Кофе, алкоголь и сигареты при таком подходе к здоровью воспрещались. Фрэнку Кьяццо на это было глубоко плевать, хоть он и преодолел отметку в двести восемьдесят фунтов. Сунув в рот половину бутерброда и аккуратно взяв кофе в маленькой чашечке, он встал у окна и прямо так доел свой завтрак, ежась от одной мысли, что сегодня предстоит два важных дела.

Погода, как нарочно, здорово испортилась. Только вчера было светло и солнечно, сегодня Чикаго стал строгим и туманным.

Фрэнк все сунул в рот и старательно заработал мощными челюстями, потом залпом заглотил кофе и пробормотал: «Гадость». Гадость, конечно, но проснуться помогает. Он взглянул на наручные часы, имея привычку надевать их сразу, как встал с кровати. Это было даже смешно. Он ходил по дому в банных шлепанцах, семейных трусах, халате и с часами – жена бы залилась хохотом, но она-то в четыре утра спала, в отличие от него.

Минут через десять, без опозданий, подъехал один из лучших его бойцов, Бруно Мартино – смышленый спокойный парень, на него без вопросов можно положиться. За рулем был Джонни Роски. С этими проверенными ребятами Фрэнк Кьяццо сначала поехал на улицу Кеннеди, забрать бумаги с тотализаторов от своего человека, а потом – за город. Босс поручил ему вчера наведаться в Пилсен, в квартал ирландских хорьков. Кьяццо не светил лицом сам и послал туда Бруно. Бруно узнал, что зачем-то к их людям на свалку на той неделе ездил Конор Айела, – и вот хотелось бы сейчас разобраться, какого черта происходит.

Сама свалка за чертой города не принадлежала дону, мусорным бизнесом лично он не занимался, хотя тот и был определенно прибыльным делом. Он оставил его за Сарто Скварчалупи, тоже сицилийцем с северной части острова, который со своим семейством обосновался здесь гораздо раньше Мальяно, но к рукам прибрать власть так, как Донни, не сумел: для этого нужны были особые таланты, связи, влияние и боевой опыт. Дон решил поступить мудро и крышевал Скварчалупи, оберегая его бизнес от свободных стрелков и тех, кто работал в разных районах со своими бандами, – в конце концов, Скварчалупи был птичкой низкого полета, мелкой, но полезной, и за небольшие дружеские услуги и щедрые отступные принимал помощь и покровительство дона.

Много лет между ними все было тихо и гладко, и вот теперь – гляди-ка – Сарто что-то там мухлюет под носом у дона. Как нарочно, тот был в последние пару месяцев очень занят: на него здорово насели политики из Чикаго и напомнили, что дружба с ними и то, как они ловко закрывают глаза на очень многие выходки семьи Мальяно, чего-то да стоит. Фрэнки не знал точно, но догадывался, что по этой причине дон посетил Пенсильванию, поручив все дела по тем вопросам второму капо, Поли Лучетти, которого заглазно все называли Князь – слишком холодным и неприступным он был. Поли был у Донни самым верным цепным псом, вернее просто некуда – к тому же через Коди их семьи породнились. Ничего дороже своей единственной дочери, Терезы, Поли не имел, хотя был очень богатым человеком, ни в чем никогда не нуждался, получая очень щедрый куш от дона, и еще лет двадцать назад, когда Донни Мальяно был молод и времена ходили неспокойные, все равно носил в нагрудном кармане тысячу долларов наличными – не говоря о том, что сейчас он это и за деньги не считал. Благодаря Терезе он сблизился с семьей больше остальных, больше даже, чем Витале, хотя тот был у Донни правой рукой. Тем не менее Поли все уважали: он был такого характера человек, что никогда не переступал черту дозволенного и, несмотря на то что стал тестем Коди, панибратски с доном себя не вел и их родством не кичился. Может, потому, что Поли был таков, дон и разрешил Кодиаку жениться на Терезе.

Коричневый «Понтиак» Фрэнка проехал городскую черту и миновал еще три мили, прежде чем добрался до свалки. Ее всегда охраняли люди Скварчалупи: у них тоже была своя семья, большая. Донни Мальяно улыбался им в глаза, а за глаза говорил, что они si riproducono come gli scarafaggi[23] и что проблем с ними однажды не оберешься – они родную мать в ломбард за доллар заложат. Хотя Сарто, их главный, и был сицилиец, но Донни его за земляка почти не считал: тот, рожденный на солнечной Сицилии, но не воспитанный по законам почтения и правилам капомафиозо, таковым считаться не мог. И Донни плевать было, что ушли в прошлое времена, когда уважение хоть чего-то да стоило, а доны все чаще стали оказываться за решеткой. Здесь, в Чикаго, время словно остановилось, и он приказывал своим людям вести себя достойно, если не хотят кормить рыб. Донни обладал фантастической способностью: он умел достучаться до кого угодно, даже до самого отчаянного и грубого человека. Но если брался за это сам, а не поручал своим помощникам, значит, для бедолаги дело пахнет жареным.

– Привет, Фрэнки, – сказал Джимми Скварчалупи, один из сыновей Сарто – коренастый американо-итальянец с толстой верхней губой и в легком поношенном пальто. – Давненько не виделись.

– Привет, Джимми. – Фрэнк не стал вылезать из машины, а просто опустил окно на переднем сиденье и пожал ему руку. – Да есть кое-какие делишки к твоему отцу.

– У него сегодня неприемный день, – заметил Джим.

Рядом с ним стоял его младший брат, Тодд, и несколько работников.

Джонни Роски, под машинку бритый крепкий малый с кожей смуглой, как оливковая ветка, и зеленоглазый, был немного похож на молодого Мальяно. Он закусил зубочистку, которую имел привычку посасывать, когда вел, и высунул локоть в окно, с прищуром поглядев на людей Скварчалупи.

Выглядели эти ребята под стать роду своей деятельности: охранники с помойки и походили на охранников с помойки. Холеные парни из Чикаго, их гости, были птицы совсем другого полета.

– Дело срочное, Джимми, – сказал Фрэнк и сузил глаза. – Я бы не стал беспокоить Сарто, если б не было нужды.

– Понимаю, конечно, – невозмутимо ответил тот и сунул обе руки в карманы пальто. – Что ж… Тогда проезжай до офиса, о'кей? Я предупрежу его по телефону, но он правда занят.

– Я много времени не займу, – успокоил Фрэнки и поднял окно.

Джонни мягко повел «Понтиак», не делясь никакими мыслями по поводу прохладного приема, но отметил, что из-под кепок и фуражек на них смотрели осторожно.

– Слушай, Бруно, – сказал Фрэнк и поправил толстый живот над ремнем, сев удобнее. – Я хочу, чтобы ты глядел в оба, а ты, Джонни, даже не вздумай вылезать из машины, понял?

– Понял, шеф.

– Да, шеф.

Они были ребята что надо, за них Фрэнк ручался. Потому что в этом деле промашек не требовалось. Достаточно одной – и не сносить головы.

* * *

После вчерашнего Шарлиз проснулась с тяжелой головой около девяти: выпитое дало о себе знать. Она простонала и приложила ладонь ко лбу. Хотя вино было высшего сорта и в мозгах от него не звенело, как колокол, но все равно неумение пить сказывалось – как и волнение. Вчера она ужасно переволновалась и издергала себя так сильно, что хотела уже днем спросить у кого-нибудь таблетку «от головы», но смутилась. Пока здешних привычек она не знала и чувствовала себя совсем чужой, а потому решила перетерпеть. Часам к четырем вспомнила, что взяла из колледжа аптечку, но, когда перерыла сумку – ее принесли и поставили возле комода на ковер, – не нашла ничего: ни аспирина, ни синупрета от головной боли, ни тайленола, который она принимала во время менструаций – они всегда были болезненными. Промучившись, Шарлиз начала собираться к Донни в ресторан, и когда приехала, то ли от вина, то ли от его присутствия расслабилась.

Теперь боль немного вернулась, но Шарлиз знала, что она пройдет, если выпить кофе и принять душ.

Она прошла в ванную комнату, забралась в кабинку, закрылась стеклянной дверцей и включила горячую воду. Пар быстро заполнил комнату, осел каплями на плечах, лице и животе Шарлиз, прокатился по бедрам. Она подставила лицо под поток воды и крепко зажмурила глаза, а затем, зачесав назад мокрые волосы, вытерла веки мокрой ладонью и, взяв мочалку-перчатку, как следует намылила тело.

Бросив ее на хромированную подвесную полочку, Шарлиз продолжила мыться уже руками, поглаживая скользкое от пены тело и вспоминая, что было вчера по дороге из «Вест Луп». Ее бросило в жар, пот прошиб спину.

Боже, она правда сделала это с ним.

Когда Сюзан узнает, просто умрет! Шарлиз улыбнулась и хорошенько намылила живот и под коленями, затем – под грудями и шею, хаотично двигаясь по телу. Она прошлась по лицу мыльной рукой. Перед глазами все был тот вечер и костюмная серая ткань. Только ее Шарлиз и видела, когда мягко ласкала Донни и скользила по нему губами. Только ее – и больше ничего, ну, может, короткие мышино-серые волоски у него на смуглом лобке в узкой-преузкой полоске расстегнутой ширинки.

Вспомнив это, она содрогнулась, будто ей стало зябко, и облилась горячей водой, а потом хорошенько прополоскала рот. Но даже после этого его вкус все еще оставался на языке, и Шарлиз это нравилось. Почему же после он отослал ее к себе? Шарлиз поморщилась. Это было так странно, так непривычно, будто он получил от нее все, что хотел, и избавился. Шарлиз обняла себя за плечи и еще долго грелась под душем, не в состоянии ответить на прямой вопрос, чего она ожидала, но мысль о том, что он просто охладел к ней, отвергла. Она чувствовала душой, что это не так.

Тогда почему же он попросил ее уйти?

Уже вытираясь пушистым полотенцем, Шарлиз присела на край эмалированной ванны и закусила губу. Что, если она в первый же свой вечер настолько неверно себя повела, что только и будет целый месяц таскать ему кофе? Что, если потом она уедет отсюда ни с чем? И что, если он – худшие мысли, которые лучше от себя гнать – больше никогда с ней тет-а-тет не встретится?

Она встрепенулась, стараясь об этом не думать, и, выйдя в спальню, оделась просто и по погоде: снаружи было свежо, шел холодный фронт с безбрежного Мичигана. В тонкой кашемировой водолазке и черной юбке ниже колена она спустилась к завтраку. На кухне хлопотала одна Алессия.

– Мой бог, – сказала она. – Ты такая бледная! Что он с тобой делал, скажи? Мучил тебя? Рассказывал свои несмешные итальянские байки?

– Все было чудесно, он такой забавный и остроумный. Мы выпили две бутылки вина, – слабо улыбнулась Шарлиз. – И у меня нет тайленола.

– По бутылке на каждого, и уверена, это было то вино, которое пьется, как вода, а бьет в голову, как водка, – вздохнула Алессия и покачала головой. – Я дам тебе таблетку и завтрак, и ты будешь как новенькая. Мы с Ритой поедем сегодня в «Мэйсис»: папа сказал взять тебя с собой, но я бы и без него догадалась. Только имей в виду, – она выразительно поглядела на юбку и голые ноги, – там холодно, надень чулки. Я тебе дам кое-что хорошее, это средство мертвого подымет. Я всегда принимаю, если сильно болею.

Шарлиз кивнула и села за стол, не шелохнувшись, когда Алессия, порывшись на полках, подошла ближе со стаканом воды и таблеткой, а потом положила руку ей на голову и ласково, почти по-матерински погладила.

– Спасибо, – Шарлиз снова улыбнулась, посмотрев ей в лицо, и проглотила лекарство без вопросов.

– Какие у тебя роскошные волосы, – заметила Алессия и задумчиво перебрала их пальцами. – Плотные, густые. Но не мешает подровнять.

– У нас в пансионе не было своих парикмахеров, – отшутилась Шарлиз.

Алессия села напротив, и обе принялись за яичницу и бекон.

– Зато здесь – есть. – Она протянула Шарлиз корзинку с хлебом. – Как тебе вчерашний ужин?

– Очень изысканный. Я впервые попробовала настоящую итальянскую кухню. Ну, кроме пасты и пиццы.

– Смотри не скажи это папе, – рассмеялась Алессия, но осталась довольна, разделывая свой завтрак. – Он патриот своей маленькой родины.

– Он родился не в Чикаго, тогда где?

– В Нью-Йорке. – Алессия выпрямилась. – Но душой он предан Сицилии, и поверь мне, милая, – это стоит запомнить и уважить, если ты хочешь понравиться Донни Мальяно. А теперь доедай свой завтрак и пойдем: Фредо нас уже заждался.

* * *

У Донни было с утра много забот. Поли Лучетти прибыл с докладом и сказал, что в южном Чикаго накалилась обстановка с их людьми, работавшими на тотализаторах, мол, нашлись какие-то недовольные среди клиентов и возмущались, пока ребята их не успокоили: но у Поли было подозрение, что среди завсегдатаев оказались подсадные, работавшие на Айелу, чтобы поднять шум. Донни заметил, что надо бы обойтись как раз без шума и без всяких неприятностей, шито-крыто, – и Поли кивнул. Ему такие вещи пояснять было не нужно. Он в этом деле работал едва не дольше самого дона, так что хорошо знал, что можно, а чего нельзя делать.

Витале был подле дона и, как хороший consiglierе, много молчал и много слушал. Дон не раз говорил, что он еще очень молод для советника, но перспективен, и насмешливо подмечал, что никого умнее и смекалистее Витале рядом все равно нет. Витале последнее счел как надо – за нежное подтрунивание, почти дружескую шутку, и это было не обидно: напротив, почетно.

Консильере – такая тонкая должность, когда ты для дона – буквально правая рука. Тебе он доверит все: свою деловую переписку, свой кофе и бутерброды, которые именно ты принесешь ему на каком-нибудь собрании, когда не будет времени даже выйти в туалет и помочиться, и свою безопасность, если надо отвезти его по делам на машине, – нередко консильери садились за руль и правда лично отвечали за сохранность босса.

Консильере был вхож в практически все тайны мафиозного главы. Если бы Витале или кому из других советников пришло в голову подставить своего дона и занять его место, он мог бы сделать это самым быстрым и наиболее бескровным образом – из всех подчиненных ближе его у босса никого не было. Уже ниже был сотто капо, которому подчинялись капореджими, – его в семье Мальяно пока не нашлось, Донни предпочитал ставить Поли и Фрэнки на одной ступени, чтобы исключить любую возможность конкуренции, кроме здоровой. После шли капореджими, «генералы» мафии. Затем шли солдаты. Босс отдавал прямые приказы консильере и двум главным капо, те общались с капореджими помельче. Никто из солдат не получал распоряжений от дона, и ему это гарантировало безопасность: так никто не смог бы подставить его и упечь за решетку.

Формально он никому ничего не приказывал и вообще умывает руки. Схема проверена десятками, а может, и сотнями лет, ведь сколько существует мафия, столько есть и закон о молчании, омерта.

Конечно, случалось всякое, и бывало так, что вся система давала сбой и подгнивала, особенно в нынешнее время, когда честь и порядочность в пределах одной семьи – пустые звуки. Мафиози были уже не те, даже старые, и дела свои они вели уже не так, как Донни это помнил еще по отцу и дяде. Он сохранил и взлелеял в себе тот дух, который они жестоко воспитывали в нем и в себе. Для них омерта – не просто кодекс, а слово нерушимое. Омерта – свод правил куда более священный, чем любой закон любого государства, в котором им доводилось жить. Но Донни не просто воспитали сицилийцем.

Он был сицилийцем до последней жилы в теле и не доверял ни закону, ни властям, ни политикам, никому – кроме себя самого и своей семьи, пожалуй, о которой пекся пуще всего, что есть на этом свете.

Он хорошо понимал, что времена меняются, и с тысяча девятьсот семидесятого, когда чертовы фэбээровцы ввели закон Рико, гибли целые крупные семьи, чье господство прежде казалось абсолютным. Если прежде ФБР получали только косвенные улики и отцы мафии выходили чистыми из любых передряг, то теперь, после введенного закона, многие активы, подконтрольные мафии, государство арестовывало. В последние десять лет каждый год кого-то сажали за решетку. Донни Мальяно был бы там уже очень давно, если бы не цепкая деловая хватка и изворотливый ум, позволившие ему все свои способы дохода максимально отдалить от своего имени. Пока у других мафиози не оказывалось денег, чтоб платить по адвокатским счетам, Донни жил богато, как привык, и более того – знал, что ФБР закрывает глаза на многие его преступления.

Но почему?

Потому что это был Чикаго. Город, где человек может выйти за хлебом и уехать в морг с пятью пулевыми отверстиями в черепе или грудной клетке. Город, где одна преступная группировка так жестко схлестывалась с другой, что на улицах открывались настоящие военные действия с пальбой не просто из пугачей, а тотальным вандализмом и расправой над мирным населением. Но как по волшебству, когда крышевать этот город стали Донни Мальяно и его Пешекане, количество вооруженных стычек, грабежей и убийств значительно сократилось.

Они все еще убивали на улицах Чикаго, да, но тех, кого сами копы изловить долго не могли. Тогда полиция приняла решение наблюдать, что будет дальше, по приказу руководства работая вполсилы и глядя вполглаза. Меньше чем за год энергичный молодой Анастазия Донован Мальяно вымел всю преступную шелупонь, вывез главарей и зачинщиков уличных банд из Чикаго, утопил ублюдков в Атлантике, не поленившись отрядить людей для этого, чтоб не создавать лишних проблем здешним шефам полиции – что было даже милым проявлением заботы с его стороны.

Он жег, расстреливал и уничтожал их, как разумный хозяин, въезжая в новый дом, подчиняется голосу рацио и уничтожает крыс в застенках, понимая, что от них идет вся зараза.

Зачистив Чикаго, Донни Мальяно навел нужные контакты с полицией: он их не оскорблял и не чурался. Чикагские легавые не чувствовали себя людьми третьего сорта, как в Нью-Йорке. Это там «капитан» у Боннано, Черный Сынок – Доминик Наполитано, лишился кистей рук за то, что поздоровался с копом за руку. Все Пешекане получили прямой приказ с полицией в конфронтацию не встревать, военный театр не устраивать и чтоб все дела проходили шито-крыто и без лишних жертв. С теми, кто был неосторожен, Донни расправлялся сам быстрее любого ФБР, а остальным не хотелось быть заживо залитыми в бетон. Тех, кто собирался настучать на босса, сдавали сами легавые, которым присутствие Донни в Чикаго было сверхвыгодно, – и стукачей находили у себя в квартирах с канарейками в разверстых ртах.

Это было предупреждение для всех будущих предателей.

Никто не хотел переходить дорогу Донни Мальяно уже много лет, и он даже отвык от того риска, который всегда сопровождал его бытность мафиозо: в конце концов, многие свои дела он перевел в число легальных бизнесов. Конечно, у него все еще были профсоюзы, игровой бизнес, ростовщичество и внутренние перевозки. Он собирал дань с тех, кто крышевал проституцию. Через него проходил чикагский трафик сбыта краденого. Он прикрывался совершенно невинными проектами вроде импорта оливкового масла и морепродуктов, а также строительным бизнесом и инвестициями в ряд других быстро развивающихся сфер, от банков до автомобильных заводов. Но не было во всем Чикаго такого копа, который не знал бы каждый его черный «Мерседес» и любую другую машину, кроме разве что тех, что солдаты и капо меняли, как перчатки. И не было такого копа, который не понимал бы: посыпься Пешекане – и на улицах начнется бойня и развернется ад.

И вот теперь возник Джо Айела!

Сицилийцы над ним всю голову сломали. Помимо того, что он был человеком бешеного характера, с дурной славой и репутацией «ходока» и решалы самого низкого толка, так еще и вспыльчивым ирландцем, существом, совсем лишенным положительных черт, на взгляд Донни и Поли.

Витале был моложе их и примерно понимал, чем движет безрассудство Айелы, который решил пободаться с кланом Мальяно. Все просто: он думал, что Донни уже сдал, струхлявился, постарел и удержать власть был больше не в силах, а итальяшки его – слабовольные трусы, пиццееды, щеголеватые идиоты в сопливых блестящих костюмах, ничего без него не сделают и быстро будут играть по правилам тех, кто станет вместо Мальяно главным.

Люди Мальяно и люди Айелы были друг о друге не лучшего мнения, и все понимали, что, скорее всего, столкновения однажды не миновать, даже если оно окажется смертоносным, но быстрым.

Поли приехал к дону в офис с новостями об Айеле. Он сидел против Донни в кабинете, облокотившись о ручки кожаного кресла, и делился тем, что узнал о Джо и Коноре, а узнал он немало. Во-первых, это были люди, близкие к Вестиз, ирландской мафии, которая орудовала в Адской кухне в Нью-Йорке под контролем семьи Леоне. Ирландцы под каблуком у итальянцев – это, конечно, добавляло интереса, но только осложняло дело. Джо Айела оказался племянником главаря Вестиз, Роба О'Кирана, а тот выплачивал Луккезе Леоне солидный куш со своего бизнеса. То есть, значит, с Леоне, одними из ньюйоркской Пятерки – они знались.

Вот это уже совсем дерьмо.

– Дерьмо, – так и сказал вслух Донни, раскурив сигарету.

Витале подметил: пачку надо бы подновить. Что-то много он курит в последнее время.

– Они потихоньку работают со своими ребятами в южном Чикаго, – поделился Поли и выпустил между губ облако серого дыма.

В отличие от дона, он предпочитал сигары «Апмэн» с кубинским табаком: когда-то их, к слову, курил тридцать пятый президент США Джон Кеннеди, что сам Поли находил даже забавным.

– Дерьмо, – снова кивнул Донни и пожал плечами, мол, что тут еще-то скажешь.

– Мы их пока не трогаем, но я приставил пару толковых ребят, чтоб они немного приглядели, что да как.

– Угу.

– И в Пилсен тоже отправили своих людей. Пускай присмотрятся. Оценят обстановку. Да и просто спугнут этот тараканий угол.

Донни поскреб щеку и склонился над бумагами, которые разложил перед собой для проформы. Витале это знал и потешался: дон все держал в голове, записывал быстро, по делу, на клочках бумаги, салфетках и полях газет – где угодно, но не в дорогих блокнотах и не на писчей шведской бумаге «Энзо». А концерт разыгрывал затем, что брал время на размышление, обдумывал идею так и этак, и наконец сказал:

– Ладно. Допустим, этот Айела из ребят посерьезнее, чем те, кто околачивается у нас на территории. Джо у меня тут гостил на днях. – Он сощурился, глаза недобро блеснули в тонкой струйке дыма, которую Донни выдохнул между губ. – Он ни словом, конечно, не обмолвился о своем родственнике, но скажет о нем обязательно, когда придет время. И оно придет очень скоро, если я в нем не ошибся. Его брат, Конор, позвал меня завтра на итальянскую оперу.

Донни криво ухмыльнулся. Поли вздохнул, покачав головой.

– Не то чтобы это издевка, – пояснил Донни. – Просто у него там поет подружка.

– У него итальянская подружка? Вот это дела.

Донни скривил рот.

– Нынче женщины совсем не те, что прежде, и ведут себя иначе. Знаются с кем попало; когда это итальянки путались с ирландцами? Ну ладно, это в общем-то не наше дело, – он положил руку на грудь. – Да и она, может, откуда-нибудь там из Неаполя…

И все трое рассмеялись. Они хорошо поняли укол Донни Мальяно: сицилийцы к прочим итальянцам относились так себе, с небрежением – ведь они были люди совсем иного толка, и даже говорили на собственном не диалекте, а отдельном языке, который много черт сохранил еще из средневекового итальянского. Они и внешне отличались: ширококостные, смешавшие в себе и итальянские, и греческие, и арабские крови, сицилийцы сформировали совершенно особый этнос и менталитет, которыми гордились.

– В любом случае я завтра туда иду, – он поморщился. – Поли, подготовь для этого все, что нужно.

– Сделаю.

– Но чтоб наши юные друзья не занервничали, – он пожевал губы. – Они уже и так ершатся и крутятся, как ужи.

«Верно, это он говорит с учетом всего, что было со Скварчалупи, – решил Витале и не стал встревать, благоразумно промолчав. – И не хочет пока говорить об этом Поли».

Дон часто давал своим капо раздельные приказы, притом один мог не знать, что делает другой: он это делал намеренно, до конца не доверяя ни одному из них. Поли посмотрел на наручные часы:

– Если это все… – и он внимательно посмотрел дону в лицо.

Донни Мальяно кивнул:

– Да, беги. Как там Рената?

Это была внучка Поли от старшей дочери. Донни всегда помнил такие вещи, а потому был в курсе, что Поли обещал приехать к ней на школьный концерт.

– Она умничка, – ласково сказал Поли. – Сара записала ее еще в театральный кружок.

– Может, и мне туда впихнуть мою Фрэнни, – рассеянно пробормотал Донни и почесал затылок. – Уж больно у нее много энергии. Когда ребенок такой активный, страдают его родители, бабушки и дедушки, – и мужчины рассмеялись, пожав друг другу руки.

Когда Поли исчез в лифте и Витале с Донни остались в кабинете одни, дон Мальяно вынул сигарету, потушил ее в серебряной тяжелой пепельнице и устало потер переносицу.

Витале сочувственно спросил:

– Кофе?

Тот покачал головой.

– Меня беспокоит, что там с Фрэнком. Он пока не отзвонился.

– Я все узнаю про Фрэнка.

– Пусть готовит новости о Скварчалупи к завтрашнему утру: эти подонки выели мне мозг десертной ложечкой. – Донни тихо выругался и продолжил: – Так что я сейчас ничего не соображаю, а ведь только первая половина дня.

– Что так нервничать, босс? – ровно сказал Витале. – Ну кто такие Айелы, в самом деле? Особенно против нас. Мало ли бузят местные? Вы всех вовремя окорачиваете, вы это умеете.

– Да, – мрачно подтвердил Мальяно. – Умею. Но я думал, мой советник, ты достаточно сообразителен, чтобы понять: не Джо и не Конор меня беспокоят. Я подозревал, что у них есть где-то крыша, но чтобы такая… – он покачал головой.

Витале быстро сообразил. Вот чего он опасается. Итальянцев из Нью-Йорка! Неужели думает, что они за этим стоят? А иначе зачем Джо так рваться в чикагскую премьер-лигу? И к чему напоказ устраивать все эти сходки, встречи и переговоры? Что на самом деле Айелы хотят от Мальяно, вот в чем вопрос.

Донни тем временем потянулся, размял плечи, зевнул.

– Я тебя оставляю здесь, – сказал он. – Ключи потом привезешь домой и бросишь куда обычно.

– Ладно. Пока что поработаю с документами, – Витале вздохнул. – Подобью дебет с кредитом, так сказать.

– Это верно. Только не засиживайся, – и Донни одобрительно хлопнул его по плечу.

У Витале, помимо того, что он был молод и быстро соображал, имелось еще два важных качества. Он, во-первых, был у Донни юристом, а во-вторых, закончил вторым образованием экономический факультет в Гарварде. Донни денег на это не пожалел и в свое время отправил туда молодого, еще не оперившегося Витале. Он знал, что для легализации бизнеса понадобится надежный, хорошо соображающий, грамотный и, главное, – свой специалист. Купить кого-то он не мог, да и не хотел. Кого купишь за одну сумму, можно перекупить за другую. В рукаве у Донни есть такой туз, как Витале Россо, доказавший семье свою безграничную преданность, и он стоил целой армии адвокатишек.

Тем более надо было прибрать его к рукам поскорее из той конторы, где он служил вместе с Карлом.

* * *

Алессия поцеловалась с Фредо в обе щеки, для этого не поленившись опереться рукой о его широкое плечо под пиджаком. Чтобы повернуть к ней массивную, тяжелую голову, Фредо запыхтел, шея его собралась в две толстые складки, но на лице была такая обаятельная улыбка, что Шарлиз поняла, отчего Алессия с такой радостью его приветствует. Она поправила складку бежевого пальто, и только тогда охранник в белой рубашке захлопнул дверь со стороны Шарлиз.

– Доброе утречко, синьоры, – любезно сказал Фредо. – Что, сегодня мы с вами поедем скромной, душевной компанией?

– Да. А Рита явится сама.

– Ну конечно! – вздохнул он, и Алессия тихо рассмеялась. – Только не говорите ей, что я ворчу. Просто в мое время дочки боссов не раскатывали в одиночку по Чикаго. Ладненько, в путь?

– Конечно.

Фредо вчера и Фредо сегодня – словно два разных человека. С Донни Мальяно – молчаливый, спокойный и собранный, с добродушным прищуром небольших темно-серых глаз, готовый подхватить даже самую бритвенно-острую и грязную шуточку босса, но достаточно неболтливый, чтобы не надоесть во время долгой поездки и уж тем более не растрепать кому другому то, что услышал в машине.

С Шарлиз и Алессией Фредо был разговорчив и весел. Он много шутил, но не терял бдительность и вел «Мерседес» так, точно тот был командирским крейсером, а Фредо – его капитаном. Шарлиз с восторгом рассматривала Чикаго, снова и снова знакомилась с этим городом, глядя на суровые башни небоскребов, старых и новых, там, вдали, по другую сторону моста через реку Калумет под свинцовыми тучами и редким солнцем, пробивающимся между ними.

Алессия и Фредо учтиво, но дружески болтали о своем. А как там Фрэнни? А что насчет конца месяца – понадобится ли отвезти их в дневной пансион и записать туда Фрэнни, как просил босс, или это уже не нужно? Обсуждали всякие чикагские новости, то и другое – а слышали, на пост мэра решил в шестой раз выдвинуться Ричард Дэли? Шарлиз почти не вникала в разговор, лишь мельком выхватывая обрывки информации, как вдруг уловила на себе взгляд Фредо, быстрый, брошенный искоса, и почувствовала, как по коже пробежал холодок: что он скажет или подумает о ней после того, что случилось вчера?

Ей невдомек было, что Фредо не имел привычки обсуждать личные дела шефа ни в глаза, ни тем более за его спиной. И она не понимала, что случаев в «Мерседесе» – таких и подобных, а то и других, пострашнее и поважнее – было немало. Фредо, было дело, возил «Мерседес» в автосалон для чистки салона после того, как сам старательно отмывал кожаное кресло от мочи, вылившейся из человека, задушенного на переднем сиденье гарротой – сицилийской удавкой, сделаной из фортепианной струны, которой мафия убивала тех, кто предал семью. Фредо молчал, что бы ни случилось на его глазах и при его соучастии. Секреты босса были секретами босса, и Фредо был нем, как мертвец.

Они доехали до «Мэйсис», избежав плотного чикагского трафика, и Фредо высадил их возле входа в огромный серокаменный магазин, отправившись на открытую парковку – крытым он не доверял, особенно сейчас, когда в городе обстановка малость накалилась. Над входом развевалось множество пестрых флагов. С торца Шарлиз увидела красивые старинные часы из чугуна, покрытые зеленой патиной. Строгие ряды больших начищенных окон украшали фасад универмага, в витринах были выставлены манекены, разодетые в дорогие одежды и украшенные изысканными аксессуарами. У тяжелых лакированных дверей с бронзовыми ручками в стиле ар-деко стояли два темнокожих швейцара, одетых в изящные ливреи.

С вежливым приветствием перед Алессией и Шарлиз распахнули двери, впуская в сверкающий, полный модных новых вещей мир фешенебельных магазинов.

Все восемь этажей устремлялись ввысь по концентрической схеме, один квадрат за другим, и подняться можно было как по широкой мраморной лестнице, так и по эскалаторам, а вместо крыши над головами гостей «Мэйсиса» красовался, как драгоценный камень в оправе, красивейший витраж цвета шампанского с огромными небесно-голубыми овалами в центре и золотыми украшениями по стеклу.

Шарлиз улыбнулась и, не сдерживая восхищения, выдохнула. Алессия заметила это и подтолкнула ее локтем:

– Правда, здесь очень приятно?

– И солнечно, – кивнула Шарлиз.

– Это из-за витража так кажется. Чикаго не самый теплый город, и солнца у нас маловато, так что владельцам подобных заведений приходится прибегать и к таким уловкам. Что ж, думаю, Рита уже ждет нас в «Вобаше». Это здешняя очень хорошая кофейня. Идем.

Она элегантно поправила на плечах модное пальто верблюжьего цвета и, взяв Шарлиз под руку, повела ее по широким глянцевым коридорам первого этажа, попутно разглядывая и комментируя витрины тех магазинов, где хотела бы побывать. Шарлиз старалась не вертеть головой по сторонам и выглядеть достойно, но все было ей так интересно, и после стольких лет в пансионе она так соскучилась по местам вроде этого и по жизни вроде этой, что не могла, конечно, уж совсем сдержать восторгов. Алессии это польстило.

– О, а вот там нас ждет Рита, – вдруг указала она на стильное кафе с бежево-черной вывеской «Вобаш» и столиками, выходящими на наружную террасу, закрытую высоким стеклянным ограждением. – Давай-ка подойдем к ней.

У входа была постелена голубая ковровая дорожка; со всех сторон пахло свежей выпечкой и молотым кофе. С потолка, от переливчатых люстр, лился мягкий свет, преломленный множеством хрустальных подвесок. От них солнечные зайчики плясали по стенам, выкрашенным модной золотой краской. Шарлиз боялась предположить, сколько стоит здесь чашечка кофе или десерт, – но держалась ровно и спокойно, потому что была с Алессией. Она обратила внимание, что неподалеку от них шли двое крепких парней в костюмах, и продолжалось это уже давно, от входа. Шарлиз чуть тронула за плечо Алессию. Они остановились у витрины с пирожными, красиво выставленными на фарфоровых тарелках:

– Алессия, слушай. Не хочу тебя пугать, но мне кажется, нас преследуют.

– Кто?

– Только не оборачивайся так сразу.

Они прогулялись к другой витрине, и между больших круглых тортов Шарлиз указала на парочку снаружи.

Алессия прищурилась, всмотрелась и вдруг рассмеялась, но не без облегчения.

– Милая, все в порядке! – и она вздохнула, смахнув со лба светлую прядь. – Это Чейз и Джо, наши охранники.

Шарлиз удивленно вскинула брови, и Алессия кивнула.

– Да-да. А ты что же, думаешь, папа отпустит нас просто так? Знаешь, сколько всего может случиться без присмотра? То-то же. Чикаго большой, душечка, – она похлопала Шарлиз по руке. – И здесь не всегда безопасно, разве что его стараниями.

Шарлиз хотела спросить, что она имела в виду, сказав это, но задумчиво промолчала, желая сперва обмозговать все по порядку. Она быстро посмотрела на мужчин, приставленных телохранителями, и так же быстро опустила взгляд, чтобы Алессия этого не заметила. Та уже потянула Шарлиз к столику снаружи.

Но от Шарлиз не укрылось, что охрана прошла в «Вобаш» следом, и оба уселись за небольшой столик, держа и ее, и Алессию, и Риту в поле зрения.

Тем временем женщины – втроем – встретились за столиком на террасе. Рита была одета в строгий коричневый брючный костюм и шерстяную куртку. Она показалась Шарлиз совсем тонкой и хрупкой – даже не скажешь, что беременна. Свой живот она удачно скрывала под объемной верхней одеждой, а острый, насмешливый взгляд с ее положением не вязался. Она как бритвой прошлась им по молодчикам в «Вобаше» и хмыкнула:

– Что, разменяли третий десяток и бегают за юбками? Ай-ай-ай. Ребятам пора бы уже остепениться.

Алессия звонко рассмеялась и поцеловала Риту в обе щеки. Затем уже сама Рита встала с места и потянулась к Шарлиз. Та рассеянно коснулась ее гладкой кожи губами, совсем как Алессия. Шарлиз еще не до конца поняла, что женщины семьи Мальяно пытались принять ее как свою, потому что обе знали: Донни не привел бы в дом лишнего человека. А уж если привел, его выбор лучше увáжить.

– Что, закажем кофе?

– Мне нельзя кофе, – разочарованно фыркнула Рита. – Этот мой врач, мистер Кенсингтон, такой занудливый. Он написал целый список того, что мне нельзя, и стейки с кофе входят, увы, в число запрещенного.

– Постой-ка, Лестер Кенсингтон? – и Алессия округлила глаза. Шарлиз, не поняв возгласа, взяла из рук подошедшей официантки в белом переднике и даже перчатках, тоже кипенно-белых, карточку с меню и напитками. – Это же лучший акушер во всем Чикаго, если не во всех Штатах!

– Я предпочла бы иметь во врачах персону менее известную и менее внимательную к моим вкусовым пристрастиям, – мрачно сказала Рита. – Но что поделать? Это было условие отца.

Шарлиз подняла на Риту смягчившийся взгляд. Донни не солгал, когда рассказывал, как сильно любит свою дочь. С улыбкой, спрятанной в уголках губ, и приятными мурашками по телу Шарлиз снова углубилась в изучение меню, однако мысли ее занимал конкретно один человек.

– Если бы не это, он отвоевал бы меня у Карла и посадил дома под замок. – Рита всплеснула руками. – Он и без того все время звонит и утверждает, что беременным свежий озерный воздух очень полезен для вентиляции легких! Не то что «твой загазованный грязный квартал для бомжующей культурной элиты», – передразнила она отцовский тон, и они втроем рассмеялись.

– Очень на него похоже, – подметила Шарлиз и с теплой улыбкой, на щеках даже появились ямочки, добавила: – Он так любит тебя, Рита. Прости ему эту слабость.

– Мой бог, – Рита хмыкнула. – У нашего дьявола нашелся свой адвокат?

– Нельзя так говорить о своем отце! – Шарлиз посерьезнела. – Поверь, не все родители так же заботливы, как он.

Хотелось добавить: «мне ли не знать», но Шарлиз вовремя осеклась. Алессия елейно улыбнулась:

– Не слушай ее, Рита. Просто наша девочка вчера была на свидании с папой. Кажется, ей все слишком понравилось.

– Да? И как он? Хотя – о боже! – я не хочу знать, что ты думаешь о моем старике, – Рита рассмеялась и дружески накрыла руку Шарлиз своей узкой ладонью. – Не дуйся, хорошо? Он меня достал своей опекой, но поверь, поговорим об этом через месяц – и ты будешь на моей стороне. Потому что он обожает опекать так, что забота эта становится такой же удобной, как петля на шее. Поддушивает, знаешь ли.

Алессия встрепенулась и спешно сменила тему:

– Ну ладно, что же вы? Уже выбрали, что закажете? Шарлиз, тебе что-нибудь посоветовать?

Но та уже услышала все, что имела в виду Рита, и сделала еще одну насечку в памяти, прежде чем спросила у Алессии, какой десерт в этом кафе вкуснее всего.

* * *

Квартира у нее была в Гленко: хорошем дорогом районе, где работали и жили только белые воротнички, их роскошные женщины и богатые одинокие дельцы. Это было такое место, где стрельбу на улице невозможно вообразить по целому ряду причин. Хотя полицейских здесь всегда казалось в изобилии – немного больше, чем Донни это нравилось: этот фактор в том числе делал Гленко таким безопасным.

Потому он и снял ей квартиру именно здесь, в доме на шестидесятой улице, на восемнадцатом этаже. Его парни остались у подъезда в машине, один на заднем сиденье, еще один – впереди. Если бы Фредо не катал по магазинам женщин Мальяно, он присоединился бы к парням, как и всегда. Но сегодня за рулем был неплохой молодой водила Джино, к которому Донни присматривался – и пока что Джино ему нравился. Сегодня для него большой день, он возил дона по делам, и надо было поглядеть, как этот парень справится не только с рулем, но и с умением себя вести, быстро соображать и держать язык за зубами.

Последнее – важнее всего, поскольку дон приехал в то место, где формально никто из них – ни один из них – никогда не был.

В квартире семьсот четырнадцать на восемнадцатом этаже двадцатичетырехэтажного дома-свечки, устремившегося в облака острым серебряным шпилем, было неспокойно. Донни позвонил сюда еще прошлым вечером и сухо предупредил Камиллу Морган, что заедет к ней. Так что она была предупреждена и ждала его, надо сказать, не без нетерпения. Он являлся раз или два в месяц, когда хотел. Она не обманывала себя и понимала, что, кроме нее, у Донни может быть много женщин, – с другой же стороны, вместе с возрастом к нему пришла избирательность, и вряд ли это действительно так, что только льстило.

Морган слишком хорошо знала Донни, и все пять лет, что встречалась с ним время от времени, не видела его в таком странном волнении.

Эта встреча сначала казалась самой обычной, но не для нее. Морган знала, что и как Донни любит, чего не терпит и сколько времени на нее выделяет в своем несомненно плотном графике. И если он все делал по накатанной, то в этот раз был немного сам не свой. Хотя сперва он, как всегда, снял пальто и повесил его на крючок в прихожей. Не разуваясь, прошел в гостиную вслед за Морган. Она только сказала ему: «Привет, Донни». Бывали дни, когда она и говорила-то разве что «привет, Донни» и «пока, Донни», а все остальное время они занимались тем, для чего слова особенно не нужны. Но в этот раз настроение у него было другое.

Они прошли в спальню. Донни был не из тех, кто любит спонтанный секс и неподходящие места для него, – так думала Морган. Нет, конечно, иногда он брал ее на кухне, или в приватной комнате клуба, где встречался со своими друзьями, или возле огромного панорамного окна; у них за пять лет скопился приличный список мест, где они уединялись, но все же он был по натуре своей человеком, предпочитающим комфорт и спокойствие, и более того, он ее не любил, а она не любила его. Морган знала, с кем его сравнивать – Донни пусть и плохо относился к тому, что она изредка спала с кем-то еще и могла даже завести краткосрочный роман, но смотрел на это сквозь пальцы, хотя и не одобрял из соображений собственной брезгливости. Раз она спала с ним, значит, должна была заботиться о своем здоровье – на этом он настаивал.

Этот раз сперва ничем не отличался от других. Донни сам разделся, аккуратно повесил рубашку, пиджак, жилет и брюки на специальную костюмную вешалку, которую Морган, закатывая глаза, всегда доставала из роскошной гардеробной, – ведь вешалка эта была куплена специально для него им самим. Затем он разулся, аккуратно поставил дорогие ботинки в сторонку, снял белье, подождал, пока Морган разденется тоже. В его глазах не было ни капли смущения. На лице – никакого волнения, во всяком случае, в тот момент, как она предстала перед ним обнаженной.

Зато потом, во время разговора – да.

Для человека пятидесяти лет, немного раздавшегося в боках и области талии, он был все равно хорошо сложен, хотя Морган казалось, что ему не мешало бы заняться каким-нибудь спортом, иначе через пару лет литые тяжелые мышцы и мускулы обрастут жиром. Такое всегда случается с мужчинами его пропорций, которые перестают за собой следить. Морган все равно было не противно с ним ложиться, тем более что сверху все чаще сидела она.

Но в постели не задалось.

Он лег на спину. Она оседлала его, легонько опираясь рукой на широкую грудь, покрытую мышиного цвета волосками, и начала то, что умела, – делала Донни Мальяно хорошо.

Он знал, что она ему не откажет. Конечно, случается всякое – все же женщина есть женщина, он это понимал и уважал дни, когда она говорила «нет», – но ему нужно было куда-то выплеснуть энергию, излишнее желание, внезапную жажду близости, и он нашел способ. Тогда чего ради он снимает ей дорогую квартиру в Гленко и дает деньги на расходы, если в ней не нуждается?! Она сама давно, пять лет назад, когда он предложил ей встречаться поближе и хотя бы изредка появляться где-то публично, сказала, посмеиваясь, что с человеком такого толка, как он, не может иметь слишком определенных отношений. Намекнула, что он бросает на ее репутацию тень. Очень длинную тень. Донни все понял, и они просто занимались сексом, когда ему это было нужно.

Он сохранил достаточно самоуважения, чтобы не просить женщину дважды о того рода встречах, которых она не хочет. Просто она была нужна ему так же, как атлету необходим спортивный снаряд, не больше и не меньше, чем инструмент. Она была необходимостью для мужчины, которому все еще хотелось близости.

Морган была собой так хороша. Донни задумчиво глядел на нее, пока она плавно покачивалась на его бедрах, сжимая в себе уже твердый и мокрый член. С кожей персикового цвета, натуральная голубоглазая блондинка с волосами ниже плеч, с родинкой над пышной губой – Морган была роковой красавицей с роскошной худощавой фигурой и высокой небольшой грудью. Все в ней было прекрасно, от розовых острых сосков и пресса, над которым она усердно работала в спортзале и на модной нынче аэробике, до кончиков ухоженных пальцев и обработанных ноготков – ими она легонько царапала его грудь и плечи, она это любила делать: такие у нее привычки. Донни странно сощурился. Он хорошо знал, зачем сюда приехал: сбросить напряжение и желание, которых было в избытке из-за Шарлиз Кане. Ее он, несмотря на случившееся после ужина, не хотел укладывать в свою постель. Он проснулся этим утром с тоской и пониманием, что угодил в ловушку, худшую, чем думал: такое с ним было в жизни только единожды. Та любовь не принесла ему ничего, кроме боли. В его глазах Шарлиз была больше, чем женщина для близости; он хотел бы близости этой с ней, возможно, надолго теперь избежать, хотя вчера все вышло из-под контроля, потому что не устоял он, не устояла она. Утром, вспоминая ее руки, губы, смех, глаза, он клял себя, потому что забыть о ней больше не мог, а владеть ею не должен был. Все, к чему он стремился, – сделать так, чтобы обезопасить Шарлиз и забрать из того страшного места. Что будет между ними дальше, он не знал, но чувствовал к ней нечто такое, кроме несомненной физической тяги, что просто не хотел торопить события. Он боялся разрушить все то хрупкое и светлое между ними своим желанием.

Но как трудно сдержаться с ней рядом, как тяжело не воспользоваться тем, что он очевидно нравится ей тоже…

Попытавшись выкинуть вон все лишние мысли и просто отдаться процессу, чтобы снять напряжение перед встречей с той, кого действительно хочет, он коснулся светлых бедер Морган ладонями и провел по ним, но она убрала его руки с терпеливой улыбкой, как мать, в сотый раз говорящая ребенку «нельзя». Тогда он хотел привстать, но она словно бы в ласке толкнула его назад:

– Подожди, или ты не хочешь, чтобы я сделала тебе хорошо?

Донни, само собой, сказал «хочу», но «хочу» это было разочарованным согласием мальчишки, которого вместо ярмарки тащат на воскресную церковную службу. Его «хочу» было вынужденным, как надоевшая обязанность. В тот миг Донни понял, что зря сюда приехал, потому что легче ему не стало. Он словно имел куклу. Или опять выполнял работу. Он хотел не просто близости. Он хотел далеко не разрядки.

Тогда-то ему стало страшно, и внутри заворочалось неприятное, болезненное понимание: ему нужна конкретная женщина, все его планы могут идти к черту, и с этой минуты Морган ему никогда больше ничем не поможет.

Морган хорошо чувствовала своего любовника, этого у нее не отнять. Она быстро увидела: что-то не так, и поняла – может, перегнула палку с проявлением своей властности? Обычно Донни был не против, и он ей это скучающе, но позволял. Сегодня все было явно иначе. Она сменила тактику, улегшись на бок. Так ему нравилось даже больше, она это знала. Он привстал, покачал головой. Камилле показалось, что он вот-вот готов уйти, и ее как шлеей стегнули.

– Ну, – улыбнулась она, в голосе ее появилась обида. – Я что, так плоха? Может, меня лучше уволите тогда, а, мистер Мальяно?

Он задумчиво и долго посмотрел на нее, потом мягко приподнял ее ногу, удержал на весу и вошел, неторопливо двигаясь. И хотя он потел и трудился над ней, Морган ощущала странную леность и заторможенность, которых обычно в Донни не было, пусть он часто приезжал к ней усталым.

Впрочем, с ним ей было хорошо, пусть она и не кончила, однако сработала мышцами, как надо и когда надо. Она не опасалась, что забеременеет, если он спустит внутрь – это было невозможно, – но Донни всегда выходил и кончал ей на спину, грудь или живот. Она не понимала почему, но быстро перестала задаваться этим вопросом, толком не желая знать на него ответ.

В этот раз Донни поступил так же и содрогнулся, немного выплеснувшись ей на бедро. Морган наблюдательно подметила, что в этот раз семени было очень немного, но ничего не сказала – только улыбнулась, и они, словно ставя точку в постели, поцеловались.

Впрочем, он отстранился очень быстро.

– Хочешь закурить? – предложила Морган, набросив полупрозрачный шифоновый пеньюар.

Донни пожал плечами.

– Да, может быть.

– Может быть? Ты не уверен? – она лукаво улыбнулась, и он тепло хмыкнул.

Чего у Морган не отнять, так это острого языка и чувства юмора. Она когда-то понравилась ему за эти качества и за дерзкий нрав – не только за фантастическую, редкую, холодную красоту, которая привлекала внимание многих мужчин. Он вытянулся на кровати, легонько прикрывшись простыней, и взял сигарету, которую предложила Морган. Она помогла раскурить ее, щелкнув зажигалкой. Затем откинулась на подушки рядом, раскуривая уже свою.

– Ты сегодня такой задумчивый. Я уж думала, вот-вот достанешь какие-нибудь бумаги, разложишь их на мне и начнешь телефонные переговоры прямо за этим делом.

– Не болтай глупостей, – усмехнулся он и сощурился. – Просто выдалась непростая неделя.

– Могу понять. – Морган потянулась через него за красивой зеркальной пепельницей, которая была на тумбочке, но Донни молча передал ее сам. – Спасибо. Кстати, ты какой-то бледный, что ли. Или… не пойму. Надеюсь, ты не болен?

– Нет.

– Вот и хорошо. А то я посоветовала бы тебе немного развеяться. Отдохнуть. – Морган легла удобнее.

Она не искала после секса физического контакта с Донни, все эти объятия и прикосновения были не для нее. Это ему важно было полежать рядом и хотя бы перекинуться парой слов.

– Обязательно, – сухо рассмеялся он и вдруг как-то сник. Затем поскреб затылок, сел выше, поправив простыню, скомкавшуюся выше колен и на паху, и продолжил. – Слушай, Морган, ты всегда говоришь мне правду.

– Как иначе, – ухмыльнулась она, затягиваясь.

– Я хочу, чтобы ты сейчас тоже сказала, что думаешь, как на духу. – Он заложил руку за голову, пытаясь принять спокойную позу, но Морган чувствовала: что-то его тревожило.

Она напряглась. Когда тревоги появляются у таких людей, как Мальяно, у тебя тоже возникают поводы для личных беспокойств. Но тут он спросил:

– Что ты думаешь обо мне как о мужчине?

Такого вопроса она не ожидала. Чего это он? Морган повернулась на левый бок и игриво потрепала любовника по груди:

– Ты чего хочешь от меня услышать? Признания в любви, а?

– Нет, – он рассмеялся. – Просто скажи, так ли я плохо выгляжу, как думаю и опасаюсь? И так ли я вял, как думаю. Не щади мое самолюбие, я разрешаю. Втаптывай меня в грязь, но не пинай ногами.

– Ну… – Морган помедлила. – Если говорить откровенно, для своих лет ты выглядишь недурственно.

– Ага.

– Разве что домашняя кухня Алессии тебя немного разбаловала, а так… – Она пожала плечами. – Да с чего ты спрашиваешь?

– Просто захотелось, почему бы и нет? – вспылил он и дернул рукой, сжав пальцы щепотью. Это было на него уже больше похоже, и Камилла Морган расслабилась. – Не могу поинтересоваться у женщины, с которой сплю?

– Женщина не спала бы с тобой, если бы ты ей не нравился, – польстила Морган.

Донни Мальяно усмехнулся. Он сощурился, выдохнул в воздух тонкую струйку дыма, изогнувшуюся красивыми витками к потолку. Здесь, в этой красивой, светлой, современной спальне, в этой технологичной дорогой квартире, над которой поработала в свое время рука дизайнера, ему было неуютно. Он здесь чужой, он это всегда чувствовал. Он не верил ей. Он ее никогда не любил; она никогда не любила его. После нее он чувствовал только пустоту и холод и был уверен, что после того, как он уйдет, Морган ощущала только облегчение – и согревали ее только его деньги, которые он исправно ей, месяц за месяцем, платил.

Вдруг он вспомнил Шарлиз. Вчерашний вечер. Машину.

И заторопился.

– Я же обещал, что приехал ненадолго, – сказал он, провожаемый удивленным взглядом Морган, и насупился, возясь с мелкими пуговицами рубашки.

– Не выпьешь со мной кофе?

– Не сегодня. – Он быстро оделся, застегнул «молнию» на брюках и пуговицу, туго поджавшую пояс. – Но у меня есть другое предложение для тебя. Точнее сказать, просьба.

Вздохнув, Донни подумал, что немного сбросить вес и впрямь не повредило бы. Морган же развалилась удобнее на подушке, подставила руку под висок, опершись на нее и внимательно глядя на любовника. А он по-деловому быстро привел себя в порядок, оправил рукава рубашки под пиджаком, и выжидающе посмотрел на нее сверху вниз.

Морган не торопилась вставать, лениво поинтересовавшись:

– И что же я должна сделать для мистера Мальяно?

* * *

У Шарлиз не было при себе ни цента, но она понимала, что деньги ей не нужны. В «Вобаше» им не выставили счет, однако она отметила, что по чеку платила охрана и официанты подходили именно к ней. В магазинах, по которым Шарлиз водили Алессия и Рита, она просто любовалась на изысканные вещи, которыми хотела, но не могла владеть. Но вся прелесть заключалась в том, что Шарлиз было хорошо, даже когда мечты оставались просто мечтами. Ей было вполне достаточно просто восхищаться красивыми предметами быта, дорогой одеждой, изящными украшениями и очаровательными детскими вещами. Алессия открыто восторгалась ими – особенно ими – и нянчила крохотные костюмчики и платьица, пытаясь соблазнить Риту каким-нибудь премилым комплектом, шитым вручную золотой ниткой, или пинетками от Берберри из телячьей тонкой кожи. Но Рита была непреклонна. Она купила только костюм для себя с брюками на эластичной резинке, затем платье в мелкий белый горошек и надолго остановилась возле детских кроваток, комодов и кресел для кормления с пуфами для ног, что-то записывая в маленький блокнот, который достала из сумки.

Шарлиз ненароком поинтересовалась, что это она делает, и Рита невозмутимо ответила:

– Составляю список, конечно. Я не собираюсь потратить целое состояние на рождение малыша, потому хочу заранее присмотреть что-нибудь бюджетное.

– Когда я была беременна Фрэнни, Анжело скупил половину магазина в тот же день, как мы вышли из кабинета УЗИ, – поделилась Алессия, взяв Шарлиз под локоть. – А папа подарил малышке набор золотых ложечек с ее инициалами.

– Отец много чего тогда купил, – вспомнила Рита. – Но он не знает меры, если речь идет о детях. У него просто отключается голова, вот что я думаю.

– Это очень мило, – заметила Шарлиз, не замечая, как легко краснеют ее щеки, когда речь заходит о Донни Мальяно.

Рита закатила глаза. Ей еще не хватало глядеть на девицу, то ли правда влюбленную в ее папашу, то ли делавшую вид.

– Мы с Карло живем в небольшой трехкомнатной квартире, и если впихнуть туда все то, чем завалит нас папа, то, боюсь, место нам будет только на улице.

После нескольких дорогих детских магазинов они прогулялись по галерее женских отделов с одеждой, кожаной галантереей и шелковыми шарфами, перчатками и косметикой, но что-то необычное случилось у витрины магазина с мужской одеждой и костюмами.

– Мне нужно присмотреть для Анжело новую рубашку, – спохватилась Алессия. – Давайте заглянем ненадолго.

– Я покупаю костюмы для Карла в «Омниуме», – сухо сказала Рита. – И они стоят не больше ста – ста двадцати долларов.

– Сто двадцать долларов здесь будут стоить только носки, – пошутила Алессия. – Хороший итальянский костюм не стоит сотни.

– К счастью, Карл не итальянец.

У самых дверей их встретили две девушки в хорошеньких жакетах и юбках. Причесанные, наглаженные, с гладко убранными волосами и симпатичные, они были все равно что ожившие марципановые рождественские куколки. Шарлиз заметила, что охрана при виде их заметно оживилась.

Шарлиз прошла вдоль шкафов и стеллажей красного дерева, где в ряд, идеально отпаренные, без единой морщинки, висели на деревянных вешалках мужские сорочки. Стройным рядом над ними, свернутые в тугие рулеты, лежали галстуки разных расцветок, каких только можно пожелать, – и каждый в своей ячейке. На деревянных манекенах красовались безупречные костюмы из гладкой шерсти и шелка. Здесь пахло солью, корицей, табаком и ванилью – солидно, по-мужски терпко, и Шарлиз вновь вспомнила вчерашний вечер. Этот запах был чем-то похож на то, как пахло от кожи Донни Мальяно, и Шарлиз с легкой улыбкой на миг прикрыла глаза.

А потом, пока Алессия выбирала для мужа сорочки и громко советовалась с Ритой, Шарлиз заметила на одной из полок что-то особенное. Подойдя ближе и аккуратно посмотрев на изделие, пожалела, что не может здесь ничего купить. Она украдкой поискала в складках сложенной ткани бирку, но ничего не нашла, кроме черной шуршащей бумаги, которой был переложен мужской джемпер теплого карамельного цвета, и этикетки «Викунья Коломбо».

– Изысканный выбор.

Шарлиз вздрогнула, когда к ней сбоку подошла девушка-продавец.

– Это шерсть викуньи, – сказала она. – Она гораздо тоньше кашемировой и ценится очень высоко. Ее собирают с диких животных вручную, поскольку шерсть эта сохраняет свойства, только если викунья находится в естественной среде обитания…

– Да-да, – растерянно слушала Шарлиз, в полной беспомощности озираясь по сторонам, и, к счастью, Рита подоспела к ней, а следом и Алессия с вешалкой, на которой, точно флаг, развевалась на ходу белая рубашка.

– Ну, что тут у тебя? – бодро спросила Рита и нахмурилась. – Хм, симпатичная вещь.

– Славится своим малым весом, – продолжала девушка в униформе. – Взять тот же кашемир – и изделие выйдет куда тяжелее этого. При такой поразительной легкости шерсть викуньи великолепно согревает, очень приятна к телу. С годами выглядит так же благородно и вида не теряет…

– Тебе нравится? – спросила Алессия у Шарлиз.

– Я подумала, она была бы к лицу Донни, только и всего, – заметила Шарлиз. – Просто смотрела.

– Отец не носит такие вещи, – бросила Рита. – Он родился в белой рубашке и запонках. И с сигаретой в зубах, ха-ха!

Но Алессия не посмеялась. Она потрогала уголок джемпера, с симпатией взглянула на Шарлиз и вдруг сказала:

– Давай это купим. Давай купим для него – что скажешь?

– Я… – Шарлиз смешалась и смутилась. Она не знала, как ответить, потому что никогда не попадала в такие ситуации. На ее взгляд, все, что было связано с деньгами, имело определенные неудобства. – Я с радостью бы, но…

– Скажи, ты хочешь это сделать для него? – и Алессия сделала долгую, внимательную паузу.

Рита фыркнула «да боже мой», но не злобно, а скорее смущенно, и отошла в сторону; Шарлиз оробела. И робость эта еще больше зацепила Алессию, обрадовала, обогрела. Донни Мальяно, которого она с любовью и огромной нежностью называла papà, которого она безмерно уважала, чье слово считала в любом разговоре последним – даже если оно шло поперек слова ее мужа, – Донни Мальяно хотели порадовать. Алессия качнула рукой:

– Мы это возьмем. Упакуйте красиво, словно подарок.

– Хорошо, мэм, – вежливо улыбнулась девушка.

Шарлиз взволновалась.

– Это дорого стоит, – воспротивилась она, немного краснея. – Я не знаю, как тебя за это благодарить.

Алессия покровительственно посмотрела поверх ее головы, уже разглядывая пиджаки для мужа. Она это делала специально, чтобы немного отвлечь гостью, чтобы показать ей – покупка джемпера за три тысячи долларов не ударит по кошельку. Но уделенное дону внимание Алессия высоко оценила. Она многим была обязана Пешекане и хотела теперь сделать дона капельку счастливее. Она знала, что эта чернобровая наивная девушка пришлась ему по сердцу – и ее стремление сделать дону приятное только доказало, что в очередной раз папа не ошибся в ней.

Алессия сунула под мышку крокодиловую сумочку и легко потрепала Шарлиз по плечу:

– Почему бы тебе не выбрать пока бумагу и ленту, а я закончу с покупкой костюма. Ну а после мы пообедаем здесь недалеко. Что скажешь?

* * *

Донни Мальяно вернулся домой около одиннадцати часов и сразу отпустил Витале.

– Можешь взять мой «Мерседес», – сказал он. – Завтра до вечера я все равно никуда не поеду.

– Хорошо. Вам помочь с этим? – Витале повернулся к дону, имея в виду большую голубую коробку, перевязанную белой лентой, которая лежала рядом с ним на сиденье. Донни поморщился.

– Не стоит, я сам. Мне будет даже в удовольствие. – Он усмехнулся и помедлил, помял мясистые длинные пальцы. – Я давно уже ничего не дарил женщине.

Витале понимающе улыбнулся, но взгляд его оставался холоден – как, впрочем, и взгляд Донни Мальяно. Оба говорили о чувствах, но делали это самым бесчувственным образом.

– Думаю, ей понравится. К слову… Я решил кое-что расспросить о ней по своим каналам, не ограничившись информацией из личного дела, – Витале положил локоть на спинку кожаного кресла, отметив, что дон чуть приподнял брови, как делал всякий раз, когда внимательно слушал. – В частности, то, что вы просили узнать о ее мачехе.

– Завтра расскажешь, – поморщился Донни. – Сегодня я очень устал. Подготовься получше, поспи, немного выпей. Ты плохо выглядишь, что с тобой?

– Ничего такого. Просто много думал про Айелу, и ваша завтрашняя встреча меня малость беспокоит.

– Это только бизнес, Вито, – спокойно сказал Донни, хотя Витале знал, что он был тоже начеку. – Может, все станет проще и мы придем к каким-то договоренностям, может, немного сбавим градус. У Айелы не хватит мужества и стойкости сделать со мной что-то в таком месте, при стольких свидетелях. Вдобавок я надеюсь, что они не настолько непроходимо глупы, как мы о них думаем. Все будет в порядке, – и он хлопнул консильере по плечу так, что тот едва не дрогнул. – Но все равно проследи, чтоб Поли подрядил мне к завтрашнему дню надежного парня. Этого будет достаточно, чтобы наши ирландские недруги «сходили по-большому» от страха.

– Хорошо, босс, – улыбнулся Витале и протянул ему руку. – Доброй ночи вам.

– Доброй, – ухмыльнулся тот, крепко пожал ее, взял коробку под мышку и вышел из машины. – И никакой работы на сегодня, Вито. Дай голове отдохнуть.

– Есть! – шутливо отсалютовал тот и белозубо улыбнулся, но улыбаться перестал, когда дон повернулся к нему спиной.

Витале проводил Донни взглядом, пока тот шел ко входу в дом.

Донни Мальяно перекинулся парой фраз с охранниками, поднялся на несколько ступенек и остановился. Он глубоко вдохнул ночной холод от Мичигана и посмотрел на окна, в которых горел теплый золотой свет. Вдруг его охватило странное, почти забытое чувство, что в этом доме его теперь снова ждут. Младшие сыновья, которые в последний месяц учились далеко отсюда, выпорхнули из гнездышка, и без них в этих комнатах и коридорах стало куда тише… и куда тоскливее. Но это было не то же самое, как если тебя ждет женщина.

Донни помедлил, словно обдумывая что-то. Затем удобнее взял коробку, немного ослабил узел галстука и наконец вошел в дом.

Он не ожидал, но почти сразу к нему навстречу из гостиной вышла Шарлиз. Донни мельком присмотрелся: за ее спиной в гостиной горел разведенный в камине огонь.

– Добрый вечер, – приветливо сказала она и подошла к нему, ловко принимая пальто.

– Привет.

Он был удивлен, но виду не подал. Только вынул руки из рукавов и позволил Шарлиз немного за собой поухаживать. Она повесила его пальто на вешалку, а затем убрала к другой верхней одежде в шкаф. Донни тем временем прошел в гостиную, положил коробку на бархатный диванный подлокотник.

Ему стало интересно, что будет дальше.

Шарлиз показалась из коридора, прислонившись плечом к дверному косяку:

– Может, хочешь кофе? Я могу сварить. Или разогреть ужин.

Донни расстегнул и снял пиджак, повесив его на спинку дивана, и вскинул брови:

– У нас есть ужин? Правда? – Он поманил ее рукой ближе.

– Правда. – Она улыбнулась, медленно прошла к нему, обняв себя за талию. – Фаршированные перцы и свежий хлеб. И пудинг с тапиокой. – А помолчав, прибавила: – Пудинг не я готовила, а Алессия.

– Алессия, – кивнул Донни. – Она просто умница, но лучше бы поменьше торчала у плиты, как и ты.

– Мы неплохо провели время вместе, – возразила Шарлиз. – Перцы я делала под ее чутким руководством, так что… Возможно, они даже вышли ничего так.

– Ну, пойдем попробуем.

Он покровительственно тепло обнял ее за плечи, прижал к груди и повел на кухню. Шарлиз немного съежилась. Она была что птичка, которую закогтил кот, и так же по-птичьи быстро косилась то на Донни, то смотрела вперед, вспоминая, где и что лежит на кухне. После «Мэйсиса» Алессия ей все показала, но пока нужно ко всему привыкнуть.

Она усадила Донни за стол, накрытый скатертью; поставила перед ним тарелку, приборы, винный бокал. Донни подвинул его в сторону:

– Лучше что-нибудь горячее.

– Хорошо. Тогда все же кофе?

– Да, можно просто черный, спасибо.

Она разложила перцы со сковороды на большое красивое блюдо, рядом поставила корзинку с хлебом и булочками. Свежую выпечку к столу Мальяно ежедневно поставлял друг его семьи, пекарь Тоцци, и Донни такие добрые жесты никогда не забывал. Шарлиз положила Донни ужин на тарелку, захлопотала над кофе. Когда все было готово, взяла свой ужин и села на другом конце стола, но дон покачал головой и сделал широкий взмах рукой:

– Ну-ка, cara[24], двигайся поближе, куда это ты от меня сбежала? Давай.

Он подвинул стул рядом с собой, так, что между ними был только угол. Шарлиз со своей тарелкой опустилась, куда было велено. Донни потрепал ее по плечу:

– Я, оказывается, чертовски голоден. Ну-ка, попробуем, как вышло. Мм! – Сняв с вилки большой кусок перца, он прикрыл глаза и хитро улыбнулся. – È delizioso[25]! Положи-ка мне еще один. Давай-давай, не жалей, я не собираюсь кормить ими Витале завтра, обойдется.

Шарлиз рассмеялась, и Донни очень понравилось, как тепло и искренно она это сделала. Они принялись за ужин. Донни растаял; больше, чем в постели с Камиллой, он получил неги и тепла здесь и сейчас, просто сидя с этой женщиной за столом. Поболтав о том о сем, Донни спросил, как они съездили в магазин и понравилось ли ей там. Вдруг Шарлиз спохватилась и встала из-за стола. Донни с удивлением проводил ее взглядом.

– Что такое, cara?

– Я совсем забыла! Подожди минутку. – Она вышла в гостиную и уже оттуда растерянно крикнула: – Господи, ну где я это оставила? Алессия потом привела Фрэнни, и мы с ней мастерили театр теней, так что я немного забыла… а, вот.

Донни откинулся на спинку стула, жевал домашний фаршированный перец и смотрел, как Шарлиз в простеньком свитерке и юбке по колено, босая, с распущенными темными волосами, мечется между диванов и кресел, лавируя с такой изящной легкостью, точно это она всегда была здесь хозяйкой. На миг он подумал, что она была здесь словно всегда. Прожевав перец и проглотив, он вытер рот салфеткой и проводил Шарлиз пристальным взглядом. Она что-то несла к столу: черную коробку с локоть длиной, перевязанную шелковой кремовой ленточкой.

– Что это? – спокойно спросил Донни, ощущая себя как-то ну очень уж странно.

Шарлиз поставила перед ним коробку, поправила юбку и села на прежнее место:

– Мы были в одном магазине, и мне там кое-что понравилось. Я сразу вспомнила о тебе. Но не подумай ничего, это, если честно, была идея Алессии – сделать тебе подарок. – И она зарумянилась. – Это она его купила.

Донни потянул за ленту и слегка улыбнулся, разворачивая бумагу. Шарлиз поставила на стол локти, а на скрещенные запястья опустила подбородок, сжав плечи и тревожась непонятно из-за чего. Но ей было приятно, когда улыбка Донни стала шире, едва он открыл крышку коробки.

– Это… – Он сухо кашлянул, затем вытер руки о салфетку.

Подумав, встал и прошел к раковине.

Шарлиз смущенно улыбнулась. Он хорошенько вымыл руки и насухо вытер их полотенцем, только после этого осторожно поднял джемпер.

– Это красивая вещь, – признал он и все так же аккуратно опустил его назад. – Мне нравится. Спасибо, крошка.

– Я здесь не то чтобы при чем…

Он взял Шарлиз за подбородок, притянул к себе и легко поцеловал в губы – смазанно, едва коснувшись их своими. Затем отставил коробку подальше и снова взялся за перцы. Шарлиз с виду была спокойна, но есть больше не стала – только допила свой кофе. Аппетит у нее пропал, все тело сжалось и напряглось, как пружина.

Донни же доел свой ужин, сам убрал оставшиеся перцы в холодильник, накрыв их чистой тарелкой, и, отказавшись от пудинга, взял Шарлиз за руку.

– Я помою посуду, – отозвалась она, но он поморщился.

– Потом, лучше пойдем со мной. Я тоже кое-что принес для тебя. И кстати, хотел попросить об одолжении.

Они вернулись в гостиную, где он подвел Шарлиз к коробке и рассмеялся:

– Я не ожидал, что ты сделаешь подарок мне. Думал, это моя привилегия на вечер. К слову, о том самом одолжении… Пока открываешь, я расскажу.

Шарлиз казалось, это все происходит не с ней, а с какой-то другой девушкой. Она осторожно убрала с коробки карточку «Тиффани», развязала ленточку. Под крышкой был ворох тонкой бумаги.

– Понимаешь, деловые партнеры пригласили меня завтра на оперу. – Донни почесал щеку, отчего-то беспокойно наблюдая за тем, как Шарлиз медлит, чтобы развернуть ее. – И конечно, в такие места ходят парой. Я был бы рад…

Наконец Шарлиз, решившись, убрала упаковку и застыла. Она не могла прикоснуться к тому, что лежало внутри.

– …Был бы рад, если бы ты согласилась пойти со мной, – закончил Донни, тихо подойдя к ней сзади и положив ладонь на талию.

Шарлиз вздрогнула, выпрямилась. У себя над ухом она ощутила дыхание: это Донни Мальяно склонился к ней ближе, мягко прижав спиной к своей груди.

– Тебе не интересно посмотреть, что это?

Она и так все поняла. Это был вечерний наряд. Шарлиз уже увидела сияющий бледно-голубой шелк в обрамлении вороха пронзительно-лазоревой хрустящей бумаги. На узких рукавах красовался ряд крупных жемчужных пуговиц. Поверх платья лежали две бархатных фирменных коробочки, и Шарлиз понимала, что в футлярах таких размеров не может быть ничего другого, кроме украшений.

Она хотела ответить, но Донни поцеловал ее за ухом, потом скользнул губами ниже, на шею. Одной рукой он все так же обнимал ее за талию, другую положил на ключицу. Шарлиз поддалась ему, откинула затылок на широкое плечо поверх белой рубашки – и Донни, ничего не сказав, впился поцелуем у самого ее горла.

Шарлиз мягко нашла рукой его бедро и сжала: другую руку прислонила к его виску, скользнула чуть выше, пропуская между пальцев короткие, жесткие волосы. Она застонала, потому что он легонько прихватил ее кожу губами, – но застонала не от боли, а оттого, что позвоночник пронзило острым возбуждением. На уровне ее лопаток тяжело и ровно бухало его сердце, отдаваясь по всему телу Шарлиз, как эхо. Он позволил ей развернуться, они слились в поцелуе. Все было так естественно и быстро, что Шарлиз не успела смутиться – только провела ладонями по его груди, придержалась за воротник рубашки; Донни не торопился касаться ее тела, легонько обнимая и поглаживая за бедра, но вобрал в легкие больше воздуха и затрепетал ноздрями, когда Шарлиз ловко расстегнула его жилет и сунула под него руки, массируя через рубашку грудь. Донни Мальяно чувствовал, как доверчиво и трепетно она прижалась к нему. Отстранился и посмотрел на темные от пульсирующей в них крови, влажные губы, в затуманенные жаждой быть с ним глаза. Он едва не проклял себя за то, что дал зарок не торопить события, хотел, чтобы между ними все развивалось постепенно, – но кто виноват в том, что оба так друг другом увлечены? Он насилу заставил себя остановиться. Нет, она не должна подумать, будто приехала сюда игрушкой для него.

За целую жизнь он привык сразу же расставлять все точки над i между собой и своей возлюбленной, хотя по-настоящему таковой мог назвать лишь только одну женщину, которая была его женой лишь год и месяц и оставила молодым вдовцом. Шарлиз его любимой пока не стала, и, честно сказать, ему на пороге зрелости уже было страшно поддаваться такой силе чувств, такой могучей эмоции, которая – он знал – вновь подчинит его себе, изменит его жизнь, идущую сейчас своим чередом.

Беда была в том, что, страшась вновь ощутить сосущую тоску в изболевшем сердце, он не смог бросить Шарлиз в том месте, на произвол судьбы. Теперь все зависело от того, что будет между ними двумя. Он с мучительной покорностью понимал: когда она ответит ему взаимностью, когда они полюбят друг друга, обратного пути для нее не будет, он не отпустит ее, он сделает все, чтобы ее не потерять. Если же не ответит, он проведет остаток положенного времени с ней, а дальше подумает, как быть. Но Донни впервые за долгое время не хотел разочароваться в ком-то, особенно в Шарлиз Кане, и, поцеловав ее в обе щеки, сел на диван и увлек к себе на колени.

– Ну, погляди сюда, – ласково попросил он и сам взял одну из шкатулок, прекрасно понимая, что сама Шарлиз вряд ли решится на это. – Давай-ка откроем это и примерим, лапушка.

– Хорошо.

Ему понравилось, как она это сказала: спокойно, без жадного подобострастия, а с приязнью и удовольствием. Она прижалась к его плечу грудью и немного застенчиво посмотрела на красивые серьги с крупными голубыми сапфирами. Донни улыбнулся. Вряд ли она знала, сколько стоят эти камни: это даже подстегивало в нем еще большее желание.

– Они очень красивые, – выдохнула она восторженно.

Донни промурчал:

– У тебя же проколоты уши?

– Да.

– Вот и славно. А это точно нужно надеть прямо сейчас.

В другой шкатулке оказалось кольцо с таким же крупным прозрачным камнем, оформленным в оправу из белого золота. Донни помог Шарлиз примерить его на руку, на указательный палец, и довольно ухмыльнулся, когда она подняла кольцо на уровень глаз, любуясь им.

– Скажи, тебе они правда нравятся? Все в порядке? – нарочно небрежным тоном спросил Донни, и Шарлиз, конечно, ответила только «да». – Тогда никаких больше возражений: в оперу ты идешь в этом.

– Я и не хотела возражать, – сказала Шарлиз, и Донни смолк. – Спасибо за все. Это очень красивые вещи.

– Красивой владелице и вещи ей под стать, – подметил Донни и взглянул на наручные часы. – Времени – час. Кому-то уже пора на боковую, лапушка, и я имею в виду тебя.

Шарлиз выпрямилась, хотела сказать ему что-то, но запнулась. Она не ожидала, что уже во второй раз он отошлет ее: не понимая, в чем дело, снова заволновалась – не в ней ли проблема? Но Донни смягчился, точно прочел ее мысли, и повернул ее лицо к себе, снова удерживая за подбородок.

– Выкинь любые глупые мысли из своей прехорошенькой, но думающей много лишнего головы, – сказал он едва не ласково, глядя в нахмуренное лицо Шарлиз. – Пойми меня, лапушка: я взрослый человек, я привык жить по таким правилам, где женщину, которая тебе нравится, стоит уважать. И я уважаю тебя, а потому сдерживаюсь.

Он снова поцеловал ее в губы и тихо добавил:

– Но скоро делать это мне будет сложнее.