В международном аэропорту Филадельфии было так много такси, что огромный «Мерседес», похожий на дорогущую яхту среди утлых лодчонок, едва сумел втиснуться на парковочное место. Водитель успел дважды выбраниться, опустив окно, притом ругался так грубо, что Шарлиз даже опешила. Витале будто его не слышал: он изучал какие-то бумаги, держа на коленях кожаный портфель, и снова взглянул на наручные часы, когда «Мерседес» остановился против входа.

– Двадцать минут до самолета, мать твою, – бросил он водителю и мотнул подбородком. – Пойдем, и быстро.

Шарлиз не сразу поняла, что это было сказано ей, и немного замешкалась. Витале вышел первым, взял из багажника ее сумку, сложил наплечный ремень вдвое и понес в руке.

– Ты собралась лететь завтра? – Он через плечо взглянул на Шарлиз: она с осторожностью захлопнула за собой заднюю дверь, не дожидаясь, когда выйдет водитель.

– Нет.

– Нет? Тогда шевелись.

Его человек остался у машины на всякий случай – кому, как не Витале, знать, что порой может случиться что угодно, и тогда тачка должна быть на ходу. Витале широким шагом прошел до автоматических стеклянных дверей, Шарлиз была по правое плечо и взволнованно смотрела по сторонам. Она давно не летала и, понимая, что сейчас придется сесть в самолет, чувствовала, как ее подташнивает от страха.

Внутри аэропорт был как джентльмен с иголочки: блестящий, только что отремонтированный, с белыми стенами и окнами в пол. Такси на парковке скопилось столько, что не продохнуть, а людей внутри оказалось на удивление мало. Витале остановился, быстрым ястребиным взором окинул весь первый этаж и заторопился к стойке регистрации.

Документы там смотрели быстро. Витале и Шарлиз летели бизнес-классом, к тому же опаздывали. К ним подошли по-особому внимательно. Сотрудник пропустил их и попросил идти за ним. Все было впопыхах: Шарлиз, отдуваясь из-за быстрого шага, почти забыла о боязни полетов, но, когда вошла в стерильную зону, снова перепугалась.

– Мы без багажа, – сразу объявил Россо работнику в синей форме. – Только ручная кладь. И побыстрее, у нас пятнадцать минут до вылета.

Сумку проверяли в спешке, едва не вывернув, – но Витале проворчал:

– Кроме ее хлопковых трусов по доллару за штуку, вы там вряд ли найдете что-то интересное.

– Такая у нас работа, сэр, – равнодушно ответил тот.

– Лишь бы не пришлось ради вашей работы задерживать ваш же рейс, – заметил Витале.

Ему в глаза пристально посмотрели – потом отдали сумку.

– Сюда, пожалуйста.

Сотрудник сопровождал их до гейта и вывел к трапу: в самолете уже задраивали люк. В спешке у Витале оторвали от билетов корешки, пожелали счастливого пути. Витале и Шарлиз вручили на попечение улыбчивой стюардессе в синей пилотке. Шарлиз поднялась по трапу, пытаясь унять в коленях дрожь, и вяло последовала, не чувствуя ног, за Витале. Его спина в бежевом костюме заслонила весь проход.

Шарлиз заметила пару недовольных взглядов, которые бросали на них пассажиры, но куда больше внимания она обратила на огромные кожаные кресла друг против друга, накрытые белоснежными до скрипа салфетками: кресла эти образовывали в некотором роде закрытые кабинки. В центре каждой были откидные столики.

Россо сел на свое место, кивнул Шарлиз, и она тоже опустилась напротив него, выглянув в иллюминатор и тут же мучительно прикрыв глаза. Витале на это обратил внимание, но не спросил, из-за чего: догадаться несложно, у девчонки аэрофобия.

В бизнес-классе стояла тишина, разбавляемая приятной музыкой. Сразу после того, как самолет взлетел, оторвав шасси от земли, стюардессы прошли по салону, уточняя у пассажиров, требуется ли им что-либо. Витале сразу попросил вермут себе и шампанское – Шарлиз.

– Выпей, – бросил он, вытягивая ноги в бежевых брюках. Брючины чуть задрались, и Шарлиз увидела темно-коричневые носки и такие же, цвет в цвет, кожаные ботинки. – Полегчает.

«От шампанского? Вряд ли», – подумала она, но последовала совету. Витале Россо сразу достал из портфеля бумаги, скрепленные скобой, и углубился в чтение. Иногда он что-то черкал в них ручкой, отвлекаясь только на вермут. Когда один стакан опустел, он поболтал льдом по стенкам и спросил еще. Шарлиз держала высокий охлажденный бокал и цедила шампанское понемножку: оно было явно дорогим. Возможно, настоящим, а не просто игристым вином. Она неторопливо прикончила первый бокал и робко отставила его на столик; Россо тут же заказал второй. Он знал, что скоро пойдут на посадку, и девчонке лучше ничего не есть, иначе может стошнить.

И алкоголь ей сегодня совсем не помешает. Выпьет, расслабится: так ей будет легче свыкнуться со всем, что случится дальше.

Приземлились спустя два с четвертью часа, вышли в новый гейт в Международном аэропорту О'Хара. Людей там было гораздо больше. Сойдя с трапа, Шарлиз поежилась: это уже не Пенсильвания, где сентябрь стоял на удивление жарким, а Чикаго – здесь воздух выхолаживал пронзительный ветер с озера Мичиган и, судя по мокрой взлетно-посадочной полосе, недавно прошел дождь. Джемпер у Шарлиз быстро продуло, стало зябко, но Витале Россо, шедший рядом с ее сумкой и своим портфелем в руках, набросил свой пиджак ей на плечи.

– Спасибо.

Витале только подмигнул:

– Мы же не хотим, чтобы ты приехала к мистеру Мальяно простывшей, верно?

Они влились в толпу и вошли в здание аэропорта – новое, сверкающее, действительно огромное, солидное, все стеклянно-бетонное. Из окон там, вдали, был виден город: хрустальные небоскребы, теряющиеся в утренних облаках. Небо на западе было затянуто тучами, но на востоке ветер разрядил его пыльно-розовыми облаками. Залюбовавшись видом, Шарлиз остановилась.

– Эй! – Россо развел руками. – И долго мы так будем стоять?

У него, верно, ни минуты свободной не было. Шарлиз взглянула на большие электронные часы под потолком, сменяющие секунды и минуты над головами безразличных людей, торопящихся кто на рейс, а кто с рейса.

– Извините. Здесь слишком красиво.

Витале терпеливо вздохнул. Теперь носиться ему с этой девчонкой; она же, черт возьми, пока не совсем понимает, куда и зачем попала. Он через коридоры и залы, знакомые ему, как комнаты собственного дома, провел ее к выходу. Таксисты наперебой предлагали свои услуги, обступив пассажиров – за каждого дрались, как тигры, но Россо уже встречали. Фредо стоял неподалеку, за их спинами, спокойный и непоколебимый, с достоинством выкатив вперед необъятный живот в черном, хорошо сшитом костюме. Потел он всегда свински, и Витале подозревал, что пиджак не снял именно поэтому – не хотел показывать желтые пятна от пота на рубашке. Фредо Патернити работал у Донни уже лет двадцать, если не больше, и всегда был его водителем. Витале слышал, когда-то Фредо был тонким, даже тощим, и костюмы на нем болтались, но, видимо, любовь к светлому пиву и пасте сделали свое. Он стоял возле черного «Мерседеса R129», почти близнеца тех машин, на которых Мальяно раскатывал в Пенсильвании; роскошного, но с виду неприглядного – так, скользнет смурной тенью вдоль небоскреба, почти незамеченный близ «Астон Мартина» или «Бентли». Колпаки на шинах блестели серебром и были явно сделаны на заказ; намытая тачка тоже сияла. Витале ухмыльнулся. Фредо свою малышку обожал и водил как бог: может, поэтому босс с него тоже пылинки сдувал?

– Фредо! – Витале хлопнул его по плечу и обнялся. – Я даже скучал, здоровяк!

– Да, шеф, я тоже, – улыбнулся Фредо и взял у него сумку Шарлиз. – Сложу в багажник?

– Не вопрос. Слушай, Фредо, – Витале потер ухо, – он дома?

– Пока нет, но велел везти вас сразу туда. Доброго дня, – как бы между прочим сказал он Шарлиз и не стал слушать ее ответ. – Но сам пока на Уэкер Драйв.

– Ага. Тогда вези, куда сказал. – Витале открыл дверь Шарлиз, та не без волнения села в «Мерседес». – Честно, с дороги хочется просто лечь и не двигаться.

– Понимаю.

– Это, кстати, Шарлиз, – сказал Витале, когда все устроились в машине. – Шарлиз Кане. Будет стажироваться у босса. Ты имей в виду, можете еще не раз пересечься.

– Ладно.

Фредо повез. Он водил всегда неторопливо, никуда не спешил, не гнал, соблюдал все правила – даже на светофорах трогал не как гонщики, поджимая газ, а спокойно. Но обладал удивительным талантом во всех местах оказываться быстрее прочих. Витале был с ним как-то раз на деле: он диву давался, куда девалась завораживающая леность Фредо – там он был словно возница на римской колеснице, быстрый, резкий, непредсказуемый.

Сейчас он ехал по пригороду к центральному Чикаго, чтобы показать Шарлиз все его красоты – видно, какое-то распоряжение босса, не иначе, или срезал бы, как обычно, через небольшие улицы. Шарлиз прилипла к окну и наблюдала просыпающийся город с таким интересом, что Витале даже улыбнулся.

– Что, нравится? – спросил он.

– Здесь очень красиво. – Шарлиз помедлила. – И так много высоток.

– Чикаго называют «городом ветров». Небоскребное строительство тут только развивается. Местные воротилы страсть как любят устраивать офисы этаже на пятидесятом, например.

Витале рассказывал и получал абсолютное удовольствие от выражения лица Шарлиз. Она даже не скрывала своего восторга.

– Город ветров? А почему так? – спросила она.

– А один писака выкатил давно еще статью… У нас была одна важная выставка, на ней собрали кучу политиков и толстосумов. Они шесть часов кряду несли какую-то пургу и ни одного намеченного вопроса так и не решили. – Витале хмыкнул. – Ветер языками гнали, ясно?

– Ясно. – И Шарлиз тоже ухмыльнулась.

Чикаго ей нравился: чистый, серебристо-серый, каменный, с островками зелени в парках и по бордюрам. Он ей напомнил родной Питтсбург, пусть даже немножко – та же водная гладь, окружившая высотки, те же стеклянно-бетонные стены. После четырех полных лет в колледже Шарлиз жадно цеплялась взглядом за дома и улицы. Ей почему-то показалось, что она вернулась домой.

Миновав бизнес-центр и проехав мост на Кларк-стрит, Фредо свернул к побережью, к элитным районам, где богачи размещали свои дома и коттеджи в окружении частных владений. Вдоль береговой линии замелькал небесно-голубой Мичиган, отливавший сталью только на большой глубине. С индейского Мичиган переводилось как «большая вода». Шарлиз глядела на огромную ее толщу, на слабые волны, шедшие по глади, и недоумевала, где же край – горизонт был весь залит водой, будто Мичиган был не озером, а морем. Возле него даже дышалось вольнее.

Фредо свернул за купу деревьев у берега, проехал по живописной дороге под нависшими изумрудными кронами, едва тронутыми золотом и багрецом. Началась улица Голд-Кост, показались крыши роскошных домов. В самом конце, в тупике, огороженном каменной оградой выше человеческого роста, находился и особняк Мальяно. Не то чтобы он был здесь самым роскошным, но точно самым защищенным, охраняемым и приватным. Возле большого дома стоял дом поменьше: там жил с семьей Анжело, старший сын Донни. Вместе с Донни большой особняк делили младшие, Пол и Лука. Они пока набирались ума и из-под родительского крыла еще не вылетели. Донни подумывал отстроить третий дом, чтобы поселить там Риту, но муж ее был категорически против – а Рита ему в рот заглядывала и во всем слушалась.

Витале думал, что лопнувшее терпение Донни Мальяно к муженьку своей любимой дочери – это только вопрос времени. Даже самая полная чаша рано или поздно перельется: если так выйдет, может статься, что Карл где-нибудь задержится после работы и наткнется на шайку головорезов. А может, ему подрежут тачку по дороге домой – как знать? Столько сейчас водится ублюдков, никакого спокойствия. Чикаго вообще считают бандитским городом, опасным городом, городом преступных группировок и беззакония – и не зря. Витале выжидал, когда это случится, и мог только молиться, чтобы ускорить процесс.

Вскоре «Мерседес» подъехал к автоматическим вороненым воротам искусной ковки. На территории стандартно была охрана – Витале заметил только двух человек, но третий был где-то еще, может, на обходе. Они слонялись словно без дела, в руках оружия не держали и вели себя спокойно, никто и слова бы не сказал, что они кого-то стерегут. Но Витале знал, что время сейчас неспокойное: Джо Айела из ирландской группировки беспокоил Донни уже второй месяц, а если Донни был беспокоен, значит, жди беды – попусту он не волновался.

«Мерседес» въехал в открытые ворота, дал круг близ пышной клумбы перед крыльцом, усаженной белыми лилиями, и остановился.

Шарлиз подавленно молчала и мяла пальцы. Когда миновали охраняемую зону и шлагбаум с табличкой «Голд-Кост», она поняла, что везут в частные владения. Здесь была не то чтобы глушь… Но людей не дозовешься, если потребуется помощь. Из-за такой ограды не сбежишь. Они проехали два охранных кордона, ворота запирались пультом. Шарлиз почувствовала себя в клетке, но рыпаться было поздно – все, крошка, на дверцу накинули замок. Она беспомощно понаблюдала за тем, как вокруг машины кружат мужчины, наверное охранники, и последовала за Россо, когда он велел ей выйти.

А славный здесь воздух. Она вдохнула глубже: да, хороший. Свежий, озерный, глубокий, и пахнет чем-то… жимолостью, что ли, или туберозой. Она посмотрела вперед, где было озеро, закрытое густо растущими деревьями. Каштаны, остролистые клены, а дальше – рослые дубы, и через дубовую рощу, верно, был проход к Мичигану. Вот так да, дом на берегу озера. Шикарный дом.

Шарлиз осмотрела его, не представляя, чем должен ворочать человек, чтобы отгрохать и содержать этакую громадину. Все здесь было красивым и по-напускному простым: и острые коньки светло-серых крыш, и широкое каменное крыльцо, ведущее на террасу под сентябрьским солнцем, и гараж в кирпичной облицовке на две арки, где поблескивали прямо из темноты фары еще одной машины. Светло-бежевые стены, почти белые, хранили на краске и штукатурке разве что следы от ветра. Длинные окна гостиной глядели прямо во двор, на клумбу, еще одни, пятиугольные, в комнатке под отдельным конусом крыши, выходили и на задний дворик, весь залитый светом и поросший изумрудной травой. В ней редко желтели мясистые кленовые листья, газон был ухожен так, что играл под ветром, точно богатый мех.

Дом был в два этажа плюс чердак. Второй – такой же, но с меньшей площадью, – раскинулся совсем рядом и стоял торцом, как бы отвернувшись, но там был сквозной проход в новый дворик. Шарлиз углядела только пестрый край, кажется, детской площадки.

– Ну что, пойдем? – спросил Россо, закурив.

Все это Шарлиз рассмотрела секунд за десять-двадцать, не больше, но и их Витале соизволил оставить за ней, чтоб она малость пообвыклась, поняла, куда попала. Судя по ее лицу, она все сообразила, потому что кивнула и спокойно последовала за ним, без гримас, без нервов и кривляний. Нормальная молодая женщина, подумал он и позавидовал умению дона видеть людей насквозь.

Вряд ли Донни Мальяно связался бы с человеком ненадежным, пусть даже речь шла не о деле, а о женщине. Даже в личных вопросах он проявлял какую-то звериную осторожность и почти сверхъестественную смекалку, не подпуская к себе никого, кто мог бы добавить проблем в его жизнь. К слову, проблем хватало – он сейчас, верно, один на встрече с Джорджем Айелой. Витале вдруг страстно захотел оказаться там, в его кабинете, возле большого письменного стола, слушая, что ему говорят эти mincchione[9]. Хотел бы он и послушать, что дон им ответит. Уж он такой в ответах… просто песня. Так гладко стелет, что вряд ли уснешь – разве только беспробудно. Настоящее искусство. Витале, конечно, не знал пока, что Айела был из числа тех, кого слова ничуть не трогали: как ни скажи ему, как ни пригрози, все неважно. Он и его ирландская шайка хотели связей с политиками и поддержки – у Донни все это было, у них нет, но они жадно желали этого, напором, наскоком пытались договориться, потому что управляли отчаянными ребятами, не такими осторожными и учеными, какими были люди у Мальяно. Сравнивать подходы Айелы и Мальяно – все равно что устроить бой и в один угол ринга поместить взбесившуюся собаку, а в другой – профессионального хладнокровного бойца. Вопрос спорный, кто победит, но полечь могут оба с большой вероятностью: однако Донни это не устраивало.

– Как тебе местечко, а? – вслух спросил Витале, все это прокрутив в голове. Сейчас у него была другая забота: надо разместить девчонку и ехать по делам. – Какое озеро тут. Какой воздух. А?

– Да, прекрасный, – отозвалась она.

– Ты иди-иди, не стой столбом. Жить будешь на втором этаже, в хорошей комнате, с видом на Мичиган. Тебе понравится. Он постарался, – добавил Витале, стараясь накинуть Донни очков бонуса.

Вот же! Постарался! Ему и стараться не нужно было… Все здесь принадлежит ему, он всему хозяин – от ворот до озерного горизонта. Шарлиз тогда не знала, что владения его распространялись далеко за пределы собственного дома.

Она спрятала улыбку, которая могла бы значить «хватит его нахваливать, я уже разгадала вашу тактику», и поднялась за Витале по ступенькам. Они шли по террасе, когда одна створа тяжелых, двойных дубовых дверей открылась и навстречу им вышла молодая американо-итальянка.

Волосы у нее были волнистые и воздушные, черным облаком объявшие приятное скуластое лицо с удивительно выразительными чертами. Всю копну она забрала заколкой с газовым бантом винного цвета в небрежный пучок на затылке. Кожа была золотистой и смуглой, того же оттенка, как у Донни Мальяно, разве что светлее и мягче цветом. Смоляные тонкие брови она словно в удивлении приподнимала, и они чернели запятыми близ узкой переносицы. Как у любой итальянки, нос казался малость крупноват, но не портил ее. Рот, небольшой, но чувственный, скрывал едва заметную щербинку между белыми крупными зубами. Она была одета в черное платье за колено с белым воротником и воланами на запястьях, на плече несла аккуратную бархатную сумочку в цвет банта. Ее звали Рита Вудхаус, она принадлежала к семье Мальяно и приехала наутро после УЗИ, чтобы навестить отца и лично рассказать ему, как побывала у врача, но не нашла Донни ни в кабинете, ни в других комнатах и уже торопилась к себе в квартиру на Логан Сквер. Увидев Витале, Рита радостно улыбнулась и поспешила обняться: он уже раскинул в стороны руки и привлек ее к себе.

– Слушай, principessa[10], почаще бы ты сюда заезжала! – сказал он, сжимая вокруг нее объятия очень бережно, будто боялся ей навредить. – Сколько мы с тобой не виделись?

– Месяца три, Витале, не утрируй! – она похлопала его по спине.

– Да? А мне показалось, прямо вечность. Но здесь ты не бывала дольше.

– Ну тебя, – она притворно смутилась и отодвинулась от него. – Я вообще-то заехала к папе. Где он прячется?

– Здесь его точно нет, – с добродушной улыбкой сказал Витале. – Может, останешься до вечера? Поужинаешь с нами.

Она покачала головой, взяв его под локоть:

– Нет, не могу, дома меня ждут.

– Какая жалость. – Глаза у Витале смеялись. – Ну сделай хоть раз исключение, не помрет без тебя муженек.

– И не уговаривай, а то соглашусь!

И он, и она знали, что это был просто дружеский флирт, чистой воды блеф: Рита уже два года, как вышла замуж, не ужинала и не обедала дома у отца, разве что на большие праздники, а все потому, что Карл был против. Общество тестя и других родственников жены он насилу выносил, но любил Риту, насколько на то был вообще способен, хотя порой напоминал себе об этом и даже думал, не оставить ли ее. Всякий раз, возвращаясь к себе в квартиру после того, как они гостили у Мальяно, Карл ничего не говорил жене про ее папашу и братьев, но у него на лице было написано: он считал их бандитами, отъявленными головорезами – всех до одного, хотя при нем ни один из них ни разу не выкинул чего-нибудь этакого. Большой загадкой было даже для дона, как этот занудный долдон проник в сердце к Рите. Он и терпел его только из-за дочери, иначе деваться было некуда – Рита, которую до встречи с Карлом интересовала только живопись, как кошка влюбилась в этого носатого еврея с вьющимися черными волосами, всегда гладко выбритого, худощавого, в свободном костюме за сто пятьдесят долларов из магазина готовой одежды. Все это заставляло дона болезненно морщиться: он хотел видеть рядом с дочерью не такого человека. Он видел Карла насквозь и боялся, что тот может предать и продать Риту, как-то навредить ей, мелочно притом, ударом из-за угла, а это порой еще опаснее, чем атаковать в лоб. Он не доверял Карлу, короче говоря, а Карл хорошо это чувствовал и знал: Донни Мальяно на него зуб точит и в случае чего не оставит от него мокрого места.

Так что Карл избрал самую верную позицию для человека беспомощного, мелочного и не желающего делать дона Мальяно своим другом и тем более – дорогим родственником: он просто решил его игнорировать, насколько было возможно, и способствовал тому, чтобы Рита тоже реже виделась с ним. Теперь вот, спустя два года брака, Рита забеременела, и для Карла это стало плохой новостью, потому что значило только одно: тестя в его жизни станет куда больше прежнего.

Витале поднял руки, словно сдаваясь, и покачал головой:

– Ну, как знаешь, principessa, мое дело – предложить. Скажи-ка, – он оживился, ему в голову пришла вдруг отличная мысль, – ты не видела Алессию?

– Нет, – нахмурилась Рита. – Может, она у себя?

– Может, – согласился Витале и взял за плечо Шарлиз, подвинув ее вперед. Рита ее прекрасно видела и до, но деликатно не обращала внимания, пока не представят: мало ли кто это может быть. Случайные люди здесь, конечно, не появлялись, но кто знает – вдруг она с Россо или приехала к Коди… – Послушай, я хочу тебя кое с кем познакомить. Это Шарлиз Кане. – Он вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел как бы сквозь Риту. – Она – гостья твоего отца, приехала из Пенсильвании. Будет его личной помощницей.

– Я здесь прохожу стажировку, – сказала Шарлиз и осеклась тому, как глупо и наивно это прозвучало.

Всем все и так было ясно, даже без ее попыток отмазаться.

Рита совершенно не смутилась, хотя слова «гостья», а уж тем более «личная помощница» сразу подразумевали «любовница». У этой Шарлиз Кане было совершенно непроницаемое, спокойное лицо, не дружелюбное и не надменное в то же время – а в своем роде странное, словно она одна не понимала скрытых смыслов, замаскированных под простые слова. Шарлиз протянула Рите руку, пожала ее: Рита вскользь вгляделась ей в лицо, на котором не было ни следа косметики; только хранилась какая-то усталая бледность.

– Рада знакомству, – сказала Рита, но эти слова ничего не стоили.

Рада она не была.

– И я, – поддержала Шарлиз. – Вы же Рита, верно? Мистер Мальяно о вас очень тепло рассказывал.

Витале это удивило. Дон, конечно, мог быть откровенным и сердечным, когда это нужно было, – но о детях говорил редко и неохотно, мельком, с отцовской любовью, однако безо всяких подробностей. Показывать свою привязанность к кому-то конкретному в его деле было неразумно. Но раз он захотел поделиться этим с Шарлиз, верно, она чем-то да запала ему в душу.

Или он просто решил ее так к себе приманить? Он знал, что с женщинами дон был прямолинеен гораздо больше, чем с деловыми партнерами, и неуверенно от этой мысли отказался.

– Мне это очень приятно, – улыбнулась Рита. – А теперь простите меня, я правда поеду.

– Погоди. – Витале вдруг спохватился, взглянув на наручные часы. – Ах ты ж черт. Я совсем забыл. Вот зараза!

Главное теперь – чтоб актерская игра не подвела. И Рита, и Шарлиз удивленно посмотрели на него.

– Совсем забыл, что он велел мне подъехать в офис к одиннадцати! – посетовал он и состроил виноватое лицо. – Рита, уж прости, ради бога, но выручи старика.

– Это ты-то старик?

– Рита, – он бережно взял ее за локоть. – Помнишь гостевую комнату с персиковыми обоями?

– Я не живу здесь только два года, Витале, – парировала она, – и амнезией пока не страдаю. Вся эта чушь, что у беременных наглухо отшибает память…

– Очень тебя прошу, – голос его стал сердечным. – Подсоби-ка, будь добра: надо бы показать Шарлиз комнату, рассказать ей, что да как. По-женски. Пока Алессия не освободится. А там уж она подхватит.

Рита подняла на него взгляд, встретилась с его темными глазами. Витале едва заметно кивнул. По-женски – значит, аккуратно, чтоб не заметила лишнего, не была брошена на несколько часов, не влезла куда не надо, не набедокурила, а то мало ли. Если до этого Рита приехала только в гости, то теперь понимала, что отказать не может: пусть и на самую толику, но это были дела Семьи. Она была все еще Мальяно, пусть сейчас девичью фамилию и сменила.

– Хорошо, хорошо, Витале. Но Алессию надо найти, – только и сказала Рита. – А то мне правда нужно быть в городе часам к четырем.

– Ты будешь раньше, – обещал Витале и нежно чмокнул ее в щеку. – Спасибо тебе, дорогая. Ты меня, как обычно, выручила.

Он кивнул обеим напоследок, сбежал по ступенькам вниз, поправив полу пиджака, и тихо бросил охраннику, Франко Тоцци, чтоб он нашел Фрэнни Мальяно, дочку Анжело, старшего сына дона, и глядел за девчонкой Кане в оба, но не запугивал: она не должна ни на малость понять так сразу, к кому попала.

* * *

У Донни был офис в городе, но не в новеньком стеклянном небоскребе, по-модному, как любят теперь молодые дельцы и хапуги, а в старом каменном высотном здании Ист-Уэкер, тридцать пять, на улице Уэкер Драйв. Это был тоже небоскреб, но старой постройки, в семьдесят этажей, с терракотовым вычурным фасадом, посеченным на множество неоклассических окон, и островерхим шпилем, пронзающим небеса подобно готической башне. От этого здания веяло зловещим не потому, что оно выглядело среди блеска и роскоши стеклобетонных гигантов как суровый муж среди лощеной молодежи, а потому, что в шестидесятых при свете дня здесь творились самые темные во всем Чикаго дела. Тогда еще небоскреб называли Зданием ювелиров, ведь в нем каждый офис был занят торговцами бриллиантами. Далеко не все их доходы были легальными, и далеко не каждый бизнес – безопасным. Потому владельцы здания устроили ради них крупнейшую во всех штатах систему крытых гаражей-стоянок, чтобы передовые по тем временам персональные лифты доставляли дельцов вместе с их бриллиантами в офисы прямо в тачках. Тем любопытнее, что в Здании ювелиров, по соседству с ними, на сороковом этаже орудовал сам «Великий» Аль-Капоне, Лицо со Шрамом, и в своем офисе решал человеческие судьбы своих врагов и тех, кому не повезло перейти ему дорогу.

Донни был об этом наслышан, однако не из сентиментальных чувств к другому мафиозо выбрал это здание в качестве своего офиса: в конце концов, Аль-Капоне был даже не сицилиец, а из Салерно. Кроме того, честно говоря, Донни не мог назвать офис «своим» – он был оформлен на другого человека, который владел юридической конторой пятью этажами ниже и был ему доверенным лицом: сам Донни предпочел шестьдесят восьмой этаж, потому что там было тише всего, а этажи под ним пустовали, да и, пока гости ехали на этакую высоту на лифте, могли хорошенько пораскинуть мозгами над целью своего визита и отказаться от мысли протестовать против дона или враждовать с ним: до земли оттуда лететь было бы слишком высоко.

Донни Мальяно принимал на Уэкер Драйв не всех своих знакомых по бизнесу, а только самых весомых и значимых гостей – партнеров среди них не было: с ними Донни общался в другой, неформальной, обстановке, а здесь показывал совсем другую свою сторону.

Его посредник, человек надежный, один из первых чикагских партнеров, к тому же юрист, арендовал весь этаж, и на западе здания Донни устроил себе кабинет. Он был, конечно, большим и солидным, этот кабинет, но и вполовину не таким солидным, как у многих других мафиози до и после него, да и не мафиози в том числе: Донни по своим вкусам был достаточно скромен.

Ему хватало только дубовых книжных шкафов вдоль таких же дубовых светлых панелей по стенам, брошенного на блестящий паркет персидского шелкового ковра «Кашмир Найн рот» в бордовом цвете с хитроумными золотыми, темно-синими и белыми узорами, коричневой кожаной софы, где Донни мог вытянуться – пусть и не во весь рост, – если очень устал за целый день, и стола с мягким креслом. Он не обманул Шарлиз: на столе его действительно стоял новенький белый «Макинтош», но Донни так и не овладел навыком работы с ним, хотя мог отправить пару писем, а остальное не доверял технике и важные вещи через электронную почту не обсуждал. Кроме того, если Донни не было в офисе, за его столом работал Витале, так что «Макинтош», можно сказать, принадлежал скорее ему. Что Донни искренне любил, так это огромные окна в пол – он мог работать и любоваться видом на реку Чикаго, а еще – аквариум.

Он затруднялся ответить, сколько денег стоила ему эта слабость, но никогда не жалел о потраченном. Нигде, кроме как в Здании ювелиров, он не мог бы позволить себе завести аквариум с тигровыми акулами, а здесь завел – огромный, на шестьдесят тысяч литров, от пола до потолка, со стеклом толщиной в пятьдесят сантиметров, с голубой и синей подсветкой, мягко выхватывающей в спокойном полумраке дальней части кабинета движущиеся в чистейшей воде гибкие серые тела. Здесь было пять особей, пять тигровых акул, грозно режущих воду острыми хвостами и спинными плавниками. Обычно, погруженный в приятную темноту, аквариум был невидим для гостей, но когда Донни оставался один или желал показать свою жемчужину кому-нибудь, чтобы впечатлить или напугать, то включал слабую подсветку и прогуливался к прозрачному резервуару с толщей океанской воды, понимая, какое трепетное впечатление производят его малышки на гостей.

Еще в детстве Донни всегда завораживала грация и молчаливая смертоносность этих тихих хищников. В молодости он не раз погружался в специальной противоакульей клетке в Атлантику, чтобы полюбоваться большими белыми, рифовыми акулами и рыбами-молотами. Доводилось ему плавать с акулами и в открытой воде. Когда он завел аквариум, то подрядил к уходу за ним лучших на побережье специалистов, выписал профессионала с берегов Флориды и был для рыб идеальным внимательным хозяином.

Но сегодня он не хотел показывать акул своему гостю.

В рыже-коричневых телячьей кожи креслах против него сидели двое мужчин, один постарше, другой – помладше. Они приехали на шестьдесят восьмой этаж в сопровождении своих телохранителей, которых остановила охрана Донни еще в приемной, и Донни знал, что, конечно, перестрелки здесь не будет, но не был до конца в этом уверен, потому что речь шла о Джо Айеле – человеке очень дурного прошлого и еще более дурного будущего.

Джо и его брат Конор были ирландцами: это многое говорило о них. Сицилийцы и ирландцы друг другу были врагами почти кровными и редко сходились в интересах, более того – конкурировали за все, от территорий до сфер влияния. И те и другие с молочных зубов шутили друг про друга и одинаково презирали. Ирландцев считали неотесанными пьяницами, про сицилийцев говорили – они макаронники и слабаки. Ходили слухи, что Джо был родственником Шона Барра, который управлял бандой Вестис, заведующей тотализатором в Адской кухне в Нью-Йорке. Вестисы отдавали двадцать процентов прибыли семье Ломбарди, пусть те и были сицилийцы и макаронники: дело было вовсе не в этом, а в том, что Ломбарди могли их размазать одной левой. Джо до двадцати восьми служил у Барра в силовом отряде и распоряжался некоторыми из солдат, пусть у ирландцев мафия строилась иначе, чем у сицилийцев, – однако принципы были схожи. Брат у Джо оказался тогда еще слишком молод и только входил в дело.

Заручившись поддержкой Барра, который хотел видеть Чикаго возможной кормушкой для своей семьи, Джо – резкий, молодой, стремительно принимающий опрометчивые, жесткие решения – отправился туда почти вольным стрелком с горсткой своих людей, самых отчаянных и надежных, с целью закрепиться на новых позициях за год. Барр знал, что в Чикаго была большая проблема. Проблема даже худшая, чем та, с которой сталкивались его предки, встретившиеся с Капоне. К тому времени Чикаго принадлежал семье Мальяно и его клану Пешекане, что с итальянского переводилось как «акула», а на сленге, какой был в ходу, звались «дельцами». Долгие годы здесь орудовало столько маленьких бандитских группировок, что на улицы было просто небезопасно выходить даже ранними вечерами – а в некоторые районы люди вовсе предпочитали не соваться. Так было, когда Донни только перебрался в Чикаго. Он знал, что это выжженная войной земля, что здесь было столько бандитского отребья, что можно выйти утром за кофе и тебя нашпигуют пулями уже к обеду. Ньюйоркцы, настоящие короли преступного мира, которые заправляли многими вопросами у мафиози по всей Америке, хоть и приняли дружеское расположение Донни, которое он укреплял долгие годы после смерти отца, но не стремились выказать ему ответный дружеский жест. Все просто – они не знали, что от него ждать. Он для них был пока фигурой неясной, традиционно ему не доверяли и считали одним из бешеных чикагцев – непонятных, опасных, рвущих друг другу глотки дикарей. Донни не стремился доказать обратное, по крайней мере не слишком: пусть думают так, пусть лучше недооценивают его. Он разыгрывал свою карту, они – свою, и по итогу, когда придет время вскрываться, он хотел иметь в рукаве все тузы.

Он долгие годы был здесь хозяином, единственной крупной рыбой в этих местах. Чтобы собственные люди не расслаблялись, бизнес не стухал с головы и существовала свободная конкуренция, он не душил на корню всех вольных стрелков. Бешеных и зарвавшихся убирали, нормальных, готовых слушать и сотрудничать, оставляли на маленьких кормушках. Донни здраво рассуждал: какой же он король без подданных? – и все, кто хотел работать на его земле, работали и говорили о нем как о благоразумном доне, и платили ему процент, какой – зависело от разных обстоятельств. Со временем у Донни появлялись друзья, готовые оказывать ему разного рода услуги, отвлекать на себя внимание полиции, если то было нужно, и подстраховывать по прочим вопросам.

Недавно в Чикаго переехал Айела со своей бандой.

Год назад Донни не обратил на него особого внимания. Он велел Россо все разузнать про него, как только тот сошел с самолета, и равнодушно приказал: будет быковать и дерзить – сровняйте его шайку с землей, станет играть по правилам Пешекане – пусть работает. Донни знал, что в Чикаго ирландцев во время сухого закона считали главными. Их полем деятельности было бутлегерство и автомобильные кражи. Они покрывали местных проституток, крышевали алкотрафик и отвечали за ввоз-вывоз алкоголя. После того как Чикаго облюбовал Аль-Капоне, ирландцев отсюда выжили: итальянцы, как никто другой, умели взять дело в крутой оборот, если того хотели. Донни считал предрассудками прошлого прижимать к ногтю человека, допустим, только за то, что он не сицилиец. Подумаешь, парни из Ирландии. Так он утверждал вслух, для всех. На деле же привычка судить по происхождению у всех в этом деле оставалась. Свои держались своих. Чужим не доверяли. Посмеиваясь, Донни знал, что с его могуществом Айеле, тупоголовой ирландской сволочи, не сравниться – потому оставил решение по его вопросу на потом и велел своим людям, во-первых, наблюдать, чтоб Джо вел дела прилично, а во-вторых, не обострять межрасовую рознь и вообще не возникать по мелким вопросам. Жили же они складно с черными группировками в двух кварталах и спокойно сотрудничали с латиносами. «Это вам не Сан-Франциско», – жестко говорил Мальяно своим капореджиме, боевым генералам, намекая на войны уличных банд, которые в Городе ангелов не могли пресечь даже местные доны. Он такого у себя потерпеть не мог.

Но сицилийцы утверждают, что каждый мужчина хотя бы раз в жизни должен совершить ошибку, и так вышло, что Донни эту ошибку совершил. Он это понял, когда слушал Джо Айелу у себя в кабинете, пока тот говорил так, словно ставил Донни условия. А он и ставил. Пока не очень нагло, но небрежно, неуважительно – в принципе, это было обычным для ирландца делом. Плевать он хотел на вежливость и статус дона Мальяно. Тот был только старым сраным итальяшкой, вот что думал Джо.

Он развалился в кресле, будто сам был хозяином кабинета, а не Донни. Донни, как сицилийцу, это претило, его горячую кровь это заставляло вскипать так, что на руках под рубашкой выступили вены и жилы, но он терпел и молча играл челюстями, глядя то в свои записи, оставленные на столе, чтоб просто занять чем-то руки и глаза, то на Джо. Вопреки всем известным стереотипам о рыжих веснушчатых ирландцах, Джо был мужчиной крупным, мускулистым, могучим и ни разу не рыжим, а с очень темными каштановыми волосами, щетинистыми щеками и мясистым лицом. Подбородок у него был выдающийся, с крупной ямочкой, как у какого-нибудь римского патриция. Глаза – большие, серые, с пушистыми ресницами. Белая рубашка, показавшаяся Донни несвежей, и плохо посаженный клетчатый костюм на его массивном теле выглядели лишними и нелепыми. Ему бы подошли военные карго и тактический жилет, он был не дальновидным лидером семьи, нет – но хорошим бойцом, Донни это видел. Он медленно скользил взглядом по тяжелым кулакам Джо, по расстегнутой пуговице на мощной груди, по суровым складкам в уголках большого рта. Такой грубый, кажущийся неотесанным мужланом человек наделал столько шума, Signore Dio[11].

Брат Джо, Конор, показался Донни приятнее. Младше его лет на восемь, с улыбчивыми глазами, но сейчас необычайно серьезный и бледный, такой же щетинистый и темноволосый – разве что стрижен не так коротко, как Джо, он был даже по взгляду благоразумнее. Благоговейно изучал кабинет и его хозяина – пусть думал, что исподтишка, но ладно, молодости это простительно. В его глазах светились страх и уважение, и Донни это нравилось. Конор был одет опрятнее, даже щеголевато, в модный свободный костюм из английской шерсти. Донни никогда эта странная любовь к ворсистым костюмам не была понятна, оно и ясно – итальянцы предпочитали ткани гладкие и мягкие, шелковые, но такие, чтоб держали форму и из любого тела лепили мужественную анатомию, даже если владелец этого тела налегал на сдобные маритоццо и «Настро Адзурро»[12].

Кто бы взглянул на их встречу со стороны, только посмеялся бы: Донни Мальяно, величественный, рослый, загорело-смуглый, с мышиного цвета волосами на почти бритой голове, в черном солидном костюме, который вытачивал из и так широкого разворота плеч скульптуру из галереи Уффици, словно на глупых детей смотрел на двух ирландцев против себя. Они, бледные и темноволосые, взмыленные в своих пестрых костюмах, которые носили с непривычки, казались жалкими просителями, хотя Джо Айела говорил очень дерзко, и под конец речи тон его был уже почти требовательным.

Когда он смолк, Донни не спешил взять слово: спешка многие вещи только усложняла, да и он стремился показать свою весомость и значимость, свою важность. В конце концов, от его решения многое зависит, и, как бы ни хорохорился этот pazzo[13], но он здесь никто и весь год по щелчку людей Мальяно отдавал нужный процент со своего дохода, а значит, плясал под его дудку и уже был у него в подчинении.

Донни задумчиво сложил руки на столе в словно молитвенном жесте, прислонил к кончику мясистого носа указательные пальцы и чуть расслабил удивительно чувственные для мужчины своего возраста губы, такие темные, что казались багрово-синими от тока пульсирующей в них крови. Лицо его выражало крайнюю степень скуки: хорошая маска, если ты почти разъярен. Он знал, что порадует Айелу, если вслух вознегодует, но выразить свое безразличие было необходимо, словно к нему постоянно приходят вот такие наглецы с требованием убрать оброк вовсе или снизить его до минимума.

Наконец, Донни сказал, когда молчание стало уже тягостным, а Айела начал подергивать носком своего коричневого ботинка с перфорацией вдоль каблука:

– Я вас выслушал. Понимаю, что вы хотели бы изменить условия нашего сотрудничества.

Джо усмехнулся, поглядев куда-то вбок. Его бесила холодная надменность Донни, высокомерное выражение глаз, типично сицилийский хитроумный прищур, жестокая улыбка в складках губ. Он, Джо Айела, не для того сюда ехал полдня из Пилсена и трахался в этом чертовом лифте шестьдесят восемь этажей в сопровождении потных итальяшек-конвоиров, чтобы этот ублюдок с золотыми печатками на руках над ним так дерзко смеялся.

– Я понимаю, что вы желаете устроить здесь, в Сайтсайде, свою базу, свое, так сказать, гнездо, и потому разочарованы, что вам не продают нужное здание.

Донни с удовольствием сверкнул хищной улыбкой. Клыки у него чуть выдавались из всего зубного ряда, что на верхней, что на мощной нижней челюстях. Этот дефект внешности он никогда не пытался исправить – зачем, если все цепенели от его улыбки?

– Это не ваш город, мистер Мальяно, – не выдержал Айела и перебил его, – чтоб решать, могу я купить какой-то дом в Чикаго или нет.

– Верно, – спокойно согласился Донни. – Не мой. Потому мне странно было слышать эту претензию в вашей речи. Претензию в мой адрес, похожую на укор. Быть может, вы случайно перепутали мой кабинет с кабинетом градостроителя, или мэра, или политика, отвечающего за подобные вопросы?

– Чикаго – не ваш город, – повторил Джо, теряя терпение. Кулак сжался на подлокотнике изящного кресла. – Но вы ведете себя так, будто всем здесь заправляете.

Донни пожал плечами, равнодушно выпрямился и закрыл блокнот с записями, отложив его в сторону. Он таким образом показывал, что встреча медленно клонится к концу и больше никаких дел с людьми Айелы он решать не намерен.

– Если на то пошло, – сказал он рассудительно и тихо, – я мог бы посоветовать вам несколько достойных исторических зданий в Пилсене, где вы сейчас и обретаетесь. Чем Пилсен так плох? Мой сын недавно обедал там в мексиканском ресторане. – Он поднял на Джо прозрачные зеленые глаза, в молодости пугающе яркие, теперь от времени выцветшие, но все еще дьявольски жестокие. – Прекрасное место.

– Мне кажется, вы совсем ничего не слышали из того, что я сказал, – взъярился Джо. – У меня на Сайтсайде есть свои дела.

– Ничем не могу помочь, – холодно сказал Донни и снова улыбнулся. – Я не могу повлиять на итоги вашей сделки с владельцем нужного дома. Это частное лицо, только оно решает, кому и что продавать…

– Его зовут Фернандо Молинари, – перебил Джо. – И вы, и я хорошо знаем, кто этот человек. Он владеет фасадами многих зданий в центре Чикаго.

– Ну вот, видите, хозяина дома вы уже знаете, – подхватил Донни. – Тогда чего вы хотите от меня? Обратитесь к нему. Теперь следующий вопрос… При чем тут ваш странный монолог о тотализаторе и снижении ставки на него, я не уловил суть просьбы?

– Это не просьба. Это условие.

– А, – с важным видом сказал Донни. – То есть вы ставите мне условие, что хотите вести тотализатор на Сайтсайде?

– С минимумом отступных по нему, – подчеркнул Джо.

Донни покачал головой и вздохнул. Он посмотрел в сторону, качая головой. Затем снова взглянул на братьев Айела.

– Сколько вам лет, Джо? – почти с упреком спросил он.

– А есть какая-то разница?

– Ну и все же. – Голос у Донни стал теплым, отеческим, участливым, очень мирным.

Джо процедил:

– Тридцать.

– Ай, разве это возраст для мужчины? – Донни поморщился. – Вы же почти мальчик, мой любезный друг. Вот что, я прощу вам эту горячность и спешку, эти несостоятельные мысли о каких-то там условиях, эти упреки и трату моего времени, потому что вы еще просто молоды и многие вещи упускаете из виду. Мне был тридцать один год, когда я стал во главе семьи, – он закатил глаза, – и я тоже совершал ошибки, но рядом со мной были старшие и опытные люди, которые сберегли меня от многих стыдных решений. Рядом с вами, увы, только младший брат. У ирландцев вообще принято слушать советы старших?

Донни прижал ладонь к груди и кивнул Конору, будто извиняясь. Тот залился густым румянцем. Он понял: Донни только что размазал его будущий возможный авторитет, как плевок по полу.

– Я приехал сюда не для того, чтобы выслушивать от старого итальянца всю эту чушь, – грубо рявкнул Джо. – Я приехал, чтобы говорить о деле.

– Без обид, мои любезные друзья, – его перебил уже Донни, с каждым словом тон резал острее бритвы, – но обижусь теперь я, если мы будем продолжать так же и о том же. Предлагаю вести вопросы бизнеса пристойно и беспристрастно: у меня к вам нет претензий. С покупкой здания я вам не помогу: я им не владею.

– Ложь.

– Ну, как хотите. – Донни равнодушно развел руками. – На Сайтсайд пустить вас тоже не могу, извольте – как на вас посмотрят другие люди, которые там работают много лет, мм? Центр всегда был нашим, другие районы мы распределили как полагается, и все живем в согласии. Может, из Нью-Йорка кажется, что здесь можно делать все, что пожелаешь, но это не так. Мы не вольные стрелки, мы установили правила и их придерживаемся: вы работаете в одном месте, мы в другом. Ирландцы в ирландском квартале. Китайцы – в китайском. Евреи – в еврейском. Ну, все честно?

– И только Сицилия гуляет, где хочет, – съязвил Джо.

– У меня на родине говорят: non toccare il problema finché il problema non tocca te[14]. – Донни устало откинулся на спинку кресла, и Конор Айела увидел под очертаниями его черного костюмного жилета тяжелую широкую грудь, поднявшуюся во вздохе. – Спасибо, что навестили меня.

– Мы ничего не решили, – сказал Джо, но встал.

Донни не потрудился этого сделать и блеснул глазами исподлобья.

– Спасибо, что навестили, – снова сказал он.

Встал и Конор. Он молча кивнул Донни, скривившись, будто ему было неловко за брата. Оба пошли к лифтам: охранник появился из тени кабинета, словно из ниоткуда, и вежливо проводил их от стола дона по огромному пустому этажу, где больше ничего не было, кроме рабочего уголка Мальяно и далекого, невидимого аквариума.

Донни проследил, когда приедет кабина, гости войдут в лифт и уедут к чертям отсюда. Он заложил за затылок руки, сцепил их в замок и взъерошил бритые под машинку короткие, колючие волосы. Все тело ломило: он долго пробыл почти в одной позе и теперь очень устал.

Он поднялся, выпрямился, повел плечами и повернулся вправо-влево. Сучьи ублюдки, ирландские свиньи: теперь он мог как угодно их называть, подойдя к окну. Вон их машина, их черный «Рейндж Ровер». Четверо быстро вышли из Здания ювелиров, сели в тачку и укатили. Донни с ненавистью сощурился, глядя им вслед.

Неужели они думали, что он, сицилиец, уступил бы им Сайтсайд? Неужели этот Джо Айела настолько туп, что решил, будто заставит Донни сделать это? У его условий не было никаких выгод, никаких конкретных предложений: только звериный напор и жадные требования, больше похожие на угрозы. Донни даже не стал спрашивать: «А что получу я, если уступлю вам?» Он не хотел уступать, потому что был здесь главным, он держал весь Чикаго в кулаке, этот город был вотчиной его семьи многие годы, он отвоевал его пóтом и кровью и поставил все дела на рельсы ценой жизни своего отца – а это шваль, так, отребье, кормящееся от тех кусков, что летят в стороны во время его кровавого пира.

Он поморщился. Вдруг зазвонил телефон. Донни подошел к нему, снял трубку: это был Витале. Он звонил из машины, мол, «Мерседес» уже подан. Прекрасно. Витале добавил, что он приехал в Чикаго как положено, с утра, и уже передал в руки домочадцев девушку.

Сначала Донни не понял, о какой девушке речь, – встреча с ирландцами немного его взбеленила, он давно не был так зол от подобной наглости. Витале рассмеялся в трубку и напомнил: как же! Ну та, с черными соболиными бровями, ну, которую он привез из колледжа. Та, что не должна быть в списках, помнишь, босс?

– А, эта, – сказал Донни, и голос его стал мягче. – Как она добралась? Все хорошо? Ты устроил ей комнату?

– Да, все устроил.

– И одежду тоже устрой, и обувь, и обед, в общем, по высшему разряду – пусть будет спокойна. Побалуй ее сегодня. Я хочу приехать утром домой и увидеть на ее лице улыбку.

– Утром? – Витале помолчал. – Я ожидал, что мы из офиса поедем… Я стою внизу, босс, могу подняться.

– Нет. Я пока не в настроении. Дуй в особняк.

– Но Рита тоже дома, осталась на обед.

Донни тяжко вздохнул, почесал затылок.

– Послушай, Вито, я не могу, понимаешь? Я сейчас на взводе. Разыгралась мигрень. Весь день насмарку. И ты ко мне не поднимайся. Знаю, что ты приехал только за мной, но лучше поезжай назад, приголубь моих девочек как следует, а уж я завтра вернусь в строй. Пока.

Он вспомнил девушку, которая так ему приглянулась, но голову пронзила острая боль. Приступы мигрени иногда мучали его, особенно после перелетов, таких, какой был вчера. Вместе с тем он чувствовал дразнящее желание во всем теле. В другое время он бы поехал снять напряжение к одной из бывших, а может, к любовнице, которая жила возле Лейквью. Там было множество многоквартирных домов: удобный район, чтобы затеряться. Донни завел себе любовницу для физической разрядки, потому что ему это было иногда нужно, но сейчас остался в офисе. Девушка из Пенсильвании теперь занимала его мысли, скользя в них, как темноглазый неясный призрак. Донни, ворча, снял пиджак, повесил его на спинку кресла, лег на софу в рубашке и жилете и прикрыл глаза, вспоминая ее черты и голос.

Шарлиз. Да. Так ее зовут.

В животе что-то тепло, приятно екнуло, Донни подложил локоть под голову и зевнул, расстегнув две пуговицы рубашки сверху. Он, как сейчас, вспоминал ее лицо: аккуратные большие губы, темно-бежевые от природы, и карие глаза под широкими черными бровями, и короткие черные ресницы. Вспоминал светлую кожу, похожую цветом на разбавленное сливками крем-брюле, и очертания налитой груди под блузкой. Под закрытыми веками скользили его беспокойные глаза. Он проваливался в сон, полный боли. Зачем он привез ее сюда, эту девушку с коньячными глазами, пускающими янтарные блики на свету? Зачем привез ее, одинокую, никому не нужную, не человека, а тень, которую так легко устранить, как ему будет угодно, так легко уничтожить, которой так легко овладеть и обладать?

Потому что там ей небезопасно находиться. Потому что там никому не безопасно. Потому что он не хотел, чтобы ее уничтожали. Потому что было бы больно, владей кто-то ею насильно…

Почему ему так это важно? Потому, что она напомнила ему кого-то… Он крепче зажмурился при мысли о Доре. Нет, не стоит о ней вспоминать сегодня. Надо разделять прошлое и настоящее. Надо оставить ее там, где мертвецам быть и положено…

Снова зазвонил телефон: пришлось вставать. Это был Фрэнк Кьяццо, один из капореджиме Донни – спрашивал о дальнейших действиях касаемо банды Айелы.

– Все делаем как обычно, Фрэнки, – небрежно ответил Донни, снова укладываясь на софу с переносной трубкой. – Подгони пару надежных парней в Сайтсайд, мне не надо, чтобы эти собаки ирландские там объявились и начали тихушничать. А они могут тихушничать, имей в виду.

– Понял.

– Мы, конечно, не можем так вот просто заявиться к ним на район, но пусть еще пара твоих человек следит, какая обстановка в Пилсене.

– Хорошо, дон. Сегодня вам нужны мои ребята в «Вест Луп»?

Донни вздохнул и помассировал уголки глаз: он собирался отвезти туда Шарлиз, но это будет точно не этим вечером.

– Нет, Фрэнк, отбой. Я останусь на квартире.

Это означало, поспит у себя в офисе.

– Понял. – И Фрэнк отключился.

Донни снова встал, положил трубку на станцию, нашел у себя в столе таблетки золмигрена, которые раньше хорошо помогали ему от головной боли, а теперь он, наверное, к ним начал привыкать. Он проглотил пару пилюль, не запивая, улегся обратно и сделал судорожный глоток, отчего дернулся на широкой шее его кадык. Донни поворочался: этой софы ему было мало, и он подумал, что стоит купить сюда диван поудобнее и побольше. Сложив на груди руки, он прикрыл глаза, стараясь уснуть, чтобы боль перестала гнездоваться в висках и затылке, такая острая, будто ему в черепе пытались просверлить несколько дырок, и промучился около часа, прежде чем правда задремал – и проспал от двух часов дня почти до утра, как выключенный.