– Выпьешь еще?

Тот вечер Камилла Морган провела в баре с одинокой подругой, которая, как и она сама, всегда была в постоянном поиске человека, способного составить ей компанию – не исключительно для одной только ночи развлечений или приятного аперитива перед ужином, но, быть может, такого, кто смог бы встретиться раз или другой снова и снова, чтобы она что-нибудь с него поимела.

Камилла знала: у нее были опьяняющие поцелуи и улыбка словно изо льда: она казалась стервой и была стервой, и мужчинам такое нравилось. Изящно облокотившись о барную стойку и подтянув на бедре кружевную резинку гладкого дорогого чулка, выглянувшего в разрез юбки, она – конечно, нарочно – тряхнула волосами такого редкого отлива, что они казались почти платиновыми, и с ленцой ответила:

– Нет. Сегодня здесь ловить нечего.

Подруга согласилась, кивнула. Камилла же, взяв в руку бокал для мартини из тонкого стекла, опрокинула его в себя с такой странной жадностью, что зеленая оливка на дне едва не соскользнула ей в рот. Поставив опустошенный бокал обратно на бордовую салфетку, Камилла потянулась к руке бармена и бесцеремонно, но с обаятельной улыбкой взяв его за запястье, посмотрела на циферблат наручных часов. Юноша улыбнулся ей в ответ. Он часто видел эту женщину здесь, за стойкой, и почти каждый раз – в компании совершенно разных мужчин.

– Я вызову такси, – сказала Камилла подруге, и улыбка ее погасла, как свет выключенных прожекторов.

Лицо стало похоже на покинутый праздничный зал, несомненно красивое, но до странного неприятное из-за деловитого, сухого выражения.

– Не выпьешь со мной еще? – подруге было скучно, она не хотела уезжать.

Камилла покачала головой.

Она, быть может, и вовсе не отправилась бы в бар, держи Коди слово: он обещал провести этот вечер с ней, только вдвоем. Они не стали бы покидать ее квартиру в Гленко. Запершись там, в уютном гнездышке на восемнадцатом этаже, она показала бы, как сильно умеет его любить. Такой страсти, такой нежности и отдачи он не получил бы ни от одной своей любовницы, и тем более от полуживой инфантильной скромницы-женушки Лучетти, которую Камилла презирала всем сердцем потому, что она овладела таким мужчиной, как Коди, и имела его в своем свободном распоряжении – но что именно делать с ним, не знала.

Все равно что обладать огромным счетом в банке и совершенно ничего не тратить.

Однако Камилла терпеливо ждала Коди несколько часов, а он так и не приехал. Что же, он не сдержал слово – много ли взять с молодого горячего мужчины? Камилла знала ответ и поджала губы.

В последнее время все не клеилось, и свое волнение она предпочитала топить в дорогом алкоголе.

Уснув вчера опьяневшей от вина и шампанского после того, как Коди ушел, она старалась не вспоминать причины этого похмелья целый день, хотя она точила ее изнутри.

Сын ею пренебрег, отец разменял, как малоценную монету, на другую женщину.

Камилла не обманывалась насчет Донни. Он никогда не любил ее и не ревновал; единственное, за чем он пристально и даже ревностно следил, – за ее здоровьем, опять же в силу собственного эгоизма.

– Мне не нужна чужая грязь, – жестко повторял он не единожды за долгих пять лет, в течение которых она с ним спала. – Не тащи это ко мне в постель. Если хочешь иметь со мной дело, будь чистоплотнее.

Камилла ухмылялась: своей параноидальной категоричностью Мальяно ее веселил. Что же он думал: она безо всяких гарантий, будучи только лишь его постоянной любовницей, станет хранить ему трогательную верность? Он хорошо знал ее кошачью свободолюбивую натуру и морщился, когда она шутила про брак и обязательства, которых никогда не хотела, разве что денег ради.

– Ты американка, – как на живую резал Донни, словно это было камнем преткновения между ними.

– И что с того? Иметь мою американскую задницу тебя вполне устраивает? И как я помню, твои бывшие жены были тоже американки.

Он молчал, но ответ был читаем в его глазах: только на это ты и годишься.

– Они были итальянки, чьи семьи сюда переехали: это другое. Я связался с американкой однажды, – равнодушно сказал он. – Она родила мне совершенно непокорного глупца. Нет, больше я такой ошибки не совершу.

– Бываешь же ты иногда ублюдком, – со вкусом, смакуя каждый слог, тянула Камилла, качая головой.

Она знала, что он говорил про мать Коди. После таких разговоров у них неизменно был секс, во время которого она отыгрывалась на нем.

И хотя отчасти она ненавидела Донни Мальяно и его снобизм, и его пренебрежение к ней, и прохладное отношение, такое, словно она была его подчиненной, – без обожания, без того, чтобы сходить по ней с ума, как она привыкла, но регулярно посещала доктора в дорогой клинике, и каждый такой поход был проконтролирован и оплачен с его стороны.

Сколько всего Камилла смогла позволить себе за последние пять лет? Оказавшись в постели теневого короля Чикаго, она сорвала джек-пот и не могла его потерять. И дело было не только в деньгах, драгоценностях, дорогих подарках, поездках на лучшие курорты и спа, во время которых далеко не всегда Мальяно ее сопровождал: он работал в поте лица у себя в особняке, прямо пчелка, истинный труженик!

Но решающими были его защита от любых неприятностей, его протекция, его имя, которое Камилле даже не нужно было упоминать: все, от самых мелких сошек вроде официантов и клубных вышибал до элиты в высших кругах общества знали, чья она женщина, и такой обласканной вниманием, такой трепетно обслуженной, такой значимой Камилла никогда себя не чувствовала.

Она знала: пока Донни с ней спит, она – самая защищенная женщина не только во всем Чикаго, но и везде, куда распространяется его могущество и влияние.

Расстаться с этим всем будет невыносимо тяжко. Придется искать нового любовника и новую защиту, но такой, как с Донни, – это было ясно, – она не получит ни с кем.

Она села в такси и быстро добралась до дома. Хмельная, прошла мимо консьержа, не здороваясь, и нажала на кнопку лифта. Ноги, уставшие от узких туфель на шпильках, гудели; голова болела. В груди было мутно. На сердце – тошно. Добравшись до нужного этажа, она поискала в маленькой сверкающей сумочке ключи. У соседей за стеной было шумно: возможно, они устроили вечеринку.

– Ты даже не купил мне эту квартиру, скупой ублюдок, – процедила Камилла, раздраженно проворачивая ключ в замке, в который попала не сразу.

Она только что поняла, что Донни, наверное, попросит ее съехать отсюда, когда между ними все будет кончено. Но куда она подастся? Конечно, на ее сберегательном счете хранились какие-то накопления, но она предпочитала не влезать в него – и потом, это был вопрос репутации. Никогда прежде она не платила за жилье сама.

Что бесило особенно сильно, Мальяно отнял у нее пять лет молодости, пять лет возможностей найти себе кого посерьезнее, но самое страшное – он отнял у нее Коди.

Словно откликнувшись на ее мысли, Коди вдруг подал голос из гостиной – и Камилла побледнела, быстро закрыв за собой дверь. Он здесь? Он дома? Она не разобрала, что это был за звук – кажется, стон, и, не разуваясь по-американской привычке, простучала каблучками по лакированному полу.

В гостиной, на большом светло-розовом диване, в свете луны из огромного окна с раздвинутыми жалюзи лежал смертельно-бледный Коди, весь избитый, отечный от жестоких ударов, которые пришлись на его лицо и тело. Кто-то так отделал его, что на нем не осталось живого места.

Камилла не помнила, как бросилась к Коди, как упала перед ним на колени, ласково воркуя что-то успокаивающее, – а потом ринулась на кухню, когда он, не открывая глаз, попросил аспирин и виски.

Она все принесла в мгновение ока, на ходу сбросив пальто в кресло. Руки ее дрожали, когда она нежно коснулась плеча Коди, но он оттолкнул ее, озлобленный и гневный, – и, забрав стакан воды с таблеткой, поднялся, сел.

– Где виски? – спросил он.

Его левый глаз сильно заплыл, правая щека отекла, под глазами залегли синяки.

– Сначала выпей это… – начала было Камилла, но тут же получила хлесткую пощечину – и заткнулась.

От кого другого она бы не стерпела. Ответила бы сама так, что располосовала сволочи лицо, – от кого другого, это да, но не от Коди. Она любила Коди и могла простить ему буквально все: это был не первый раз, когда он отвешивал ей пинок или толчок, и не первый раз, когда она извиняла его.

– Неси виски, мать твою! – рявкнул он. – И делай то, что я сказал, сразу, уяснила?

Она кивнула, пытаясь скрыть слезы, навернувшиеся на глаза, – пускай рука у него была тяжелой, но плакала она не из-за боли, от обиды только. Она быстро принесла из бара тонкостекольный декантер с виски. Напитка в нем было немного, может, на порцию. Все так же подрагивая, Камилла протянула Кодиаку стакан, пробормотав, что сейчас добавит лед, однако тот метнул стакан в стену. Стекло рассыпалось на множество мелких острых осколков; Камилла оцепенела. Никогда прежде она не видела Коди таким злым, даже когда он был пьян, даже когда что-то не ладилось в его деле. Он был не в себе этой ночью.

Она хотела мягко отступить назад, но он схватил ее за запястье и силой притянул к себе. Забрав декантер, выпил из горлышка, а потом широко замахнулся.

Камилла испуганно прильнула к дивану, закрыв свободной рукой голову. Она почувствовала лишь движение воздуха у себя над макушкой. Затем за ее спиной декантер разбился о каминную полку.

«Нужно позвонить Донни, – вдруг подумала Камилла, смертельно испугавшись Коди и зная, что только отец с ним и может совладать. – Иначе он прикончит меня, того гляди: он не в себе».

А потом пришло страшное понимание. Нельзя: Донни Мальяно убьет ее на месте, если узнает, что она спит с его сыном. В этом вопросе он был дьявольски педантичен.

После выпивки Коди несколько отпустило. Он ослабил воротник; заломив брови, тяжело уронил затылок на спинку дивана, закрыл глаза, потер лоб ладонью. Костяшки пальцев были сбиты: он с кем-то подрался.

Камилла робко коснулась его колен, скользнула ладонями вверх по брюкам, к бедрам. Обождав немного, пока не покажется, что он не сделает ей ничего дурного, она ласково спросила:

– Любимый. Расскажи мне все.

– Погоди, – простонал он. – Тебе лишь бы узнать новую сплетню. Сначала дай мне дойти до постели, я смертельно устал. Боже. Помоги подняться.

Опершись ей на плечо, он с трудом доковылял до спальни и сел на кровать. Камилла помогла ему снять ботинки, затем расстегнула пиджак и рубашку. Когда она увидела, как «расписали» его красивое молодое тело, на глаза навернулись слезы.

– Не разводи сырость, – поморщился он. Камилла поджала губы, стараясь сдержаться. – Не выношу, когда бабы ревут.

– Что ты говоришь, Коди, – напряженно сказала Камилла, уже громче прежнего. – Тебе нужно в больницу.

– Не нужно мне ни в какую больницу! – выругался он и отпихнул ее в сторону. – В какую больницу я поеду?! Включай мозги. И скажи спасибо своему любовнику, которого ты ублажаешь за деньги. В другой раз, когда будешь обрабатывать его, если, конечно, он не вышвырнет тебя, не забудь поблагодарить, что его мордовороты меня избили.

– Это сделал твой отец?!

Камилла, пораженная, сказала это и замолчала. Она смотрела на Коди, изувеченного страшными ударами, которые из другого человека, не такого крепкого, вышибли бы весь дух.

И это сделал Донни?!

Она не могла в это поверить. Донни избил сына?! Вернее, приказал избить его: не стал бы он сам работать над этим, о нет, он не привык мараться – так она о нем думала.

– Технически – не он, – хмуро сказал Коди, пряча глаза и опустив ту сцену, когда Донни тряхнул его, как котенка. Он и так проиграл отцу, которого считал уже никчемным, ни на что не годным, отжившим свое, однако в последнее время тот пугающе живо поднял голову и доказал ему обратное. – Ладно, принеси что-нибудь холодное, лицо раздувает.

Минут пятнадцать спустя, с грелкой, полной льда, прижимаемой то к брови, то к щеке, то к подбородку, Коди страстно, в красках, сдобрив рассказ крепкой бранью, поведал все Камилле.

Она была шокирована. В крови ее кипел гнев.

Коди не рассказал ей про Цви; он все же был Мальяно и не до конца потерял разум, так что ограничился просто тем, что «ошибся на работе».

– Какой же должна быть эта ошибка, – произнесла Камилла.

– Ему неважно какая, – огрызнулся Коди. – Мне не прощают даже самой маленькой. Накануне взъелся за меня на другое, отчитал, как мальчишку, – не так вздохнул при нем, не так закатил глаза, не то сделал…

– Тебе нужно быть осторожнее, – упрекнула Камилла, ласково погладив его по щеке. Коди сощурился. – Пока он не переломал тебя. Милый, твой отец – страшный человек. Прошу, не переходи ему дорогу; он ведь тебя раздавит и даже не обернется.

– Ты зря так думаешь. Он сентиментален, он и пальцем меня не тронет больше, чем можно, – презрительно бросил Кодиак. – Ты не знаешь его так, как знаю я. Он размяк, потому что плохие годы кончились; он говорит, посев прошел, началась жатва – вот и пожинает все, что сделал за последний десяток лет, а сделал он немало. Только он не понимает, что для нашей семьи сейчас лучше. Он возится с Фрэнни, поселил рядом с собой Анжело и Алессию, теперь еще притащил эту девку. У него и так полно детей: если сейчас она тоже зачнет, боюсь, мне придется принять меры. Мы, конечно, богаты, но не только в деньгах дело. Дело в бизнесе.

Камилла вскинула брови, сделав глоток вина, которое принесла с кухни. Кодиак потянулся за своим. Они сидели друг против друга еще одетыми в то, в чем и были, – но оба знали, что эта ночь закончится иначе. Пока можно было никуда не торопиться.

– Ты думаешь, все так серьезно? Он же одержим своей безопасностью. – Она усмехнулась. – Даже мне он велел поставить спираль, хотя знал, что…

Она запнулась, задумчиво посмотрев на скомканное шелковое одеяло. Она предупредила Донни еще в первую их близость, что он может делать все, что хочет: у нее никогда не будет детей, она бесплодна. Пыталась много раз в молодости, но все бесполезно, поэтому с ней можно не предохраняться вовсе. Донни Мальяно тогда лишь блеснул узкой полосой улыбки, похожей на холодный оскал:

– Ты плохо знаешь меня, дорогая, – сказал он. – И потом, вряд ли я у тебя один. Не хочется потом неприятных сюрпризов, понимаешь?

Интересно, занимается ли он с той, с другой, любовью без презерватива? Требует ли, чтобы она засунула в себя бесполезное противозачаточное? Каков он с ней?

Камилле вдруг страстно захотелось посмотреть на эту женщину. Она живо спросила у Кодиака, что та собой представляет.

Он поморщился:

– Маленькая, чернявая, похожа на итальянку или около того – отцу такое нравится; по мне так словно клоп. Но задница симпатичная, объективно, раз даже у моего папаши на нее встал.

Камилла поджала губы. Кодиак с присущим молодому мужчине презрением думал, что Донни – уже отжитый материал; зря он так, противника нельзя недооценивать. Она заметила:

– И что же она, живет в его доме?

– Она спит с ним, полагаю, в его постели, – улыбнулся Коди. – До того так делали лишь его жены. Любовниц он не водил в особняк, никогда. Не знаю даже, были они у него, кроме тебя.

– Тогда, полагаю, очень скоро я останусь безработной, – пошутила она, стараясь скрыть свою злость. – Как ты мечтал.

Некоторое время они пили молча; затем, до конца раздев Кодиака и раздевшись сама, Камилла приласкала его – ей нужно было куда-то деть энергию, и сегодня, как никогда, хотелось почувствовать себя живой и желанной. Новость о том, что ее вот так променяли на другую, еще и весьма обычную девушку, больно задела самолюбие.

Когда Коди получил что хотел и со стоном отвалился на подушки, Камилла, поднявшись с колен, улеглась к нему, погасив верхний свет хлопком. Они обнялись. В темноте и при звуках ночного Чикаго – даже сейчас он не спал – она поделилась с ним одной мыслью.

– Я хочу взглянуть на нее, – сказала Камилла, мягко поглаживая его руку у себя на бедре.

Коди вскинул брови.

– Задело, что появилась конкурентка?

Она с улыбкой покачала головой, потянулась к его подбородку и солгала:

– Для меня существуешь только ты; твой отец – просто мешок с деньгами. Меня воротит его обслуживать, так что я даже рада, что все так вышло. Но я подумала… – Она стала осторожнее, ступая на скользкую почву. – Почему бы не избавить тебя от лишнего фактора риска? Да и себя заодно. Ведь, если я не буду работать на него, наши встречи притормозят некоторые… осложнения.

Коди поморщился. Заложил руку за голову, развалившись под тонким покрывалом.

– Это какие? Имеешь в виду деньги? Придется искать нового спонсора, ну конечно.

– Это моя работа, – заметила Камилла. – И конечно, придется. А еще твой отец не будет так доверять мне. На многое сейчас из того, что я делаю, он закрывает глаза; потом уже не станет. И еще, зачем вам в доме кто-то чужой?

– Ты однозначно плохо знаешь моего папашу, – рассмеялся Коди. – Если что засело ему в голову, то его уже никто не переубедит. Бесполезно строить козни, каверзы, соблазнять его. Своего решения он не изменит, да и делать это опасно.

– Я знаю Донни, – с упреком сказала Камилла. – И ни о чем таком даже не думала. Но вот его пассию не знаю совершенно, и что-то подсказывает мне, она совсем неопытна, если судить по тому, что ты мне сказал.

Кодиак с любопытством повернулся на бок. Любуясь на изящное, полное потаенной внутренней силы лицо Камиллы Морган – в глазах ее горел неясный ему огонек, и за это Коди ее и любил, – он спросил:

– Что именно ты задумала?

* * *

Три дня после случившегося Донни казался очень спокоен.

Он запирался у себя в кабинете на весь день и деловые вопросы решал там, не планируя покидать особняк. С Шарлиз ему не было тяжело договориться; он попросил ее некоторое время ночевать в собственной спальне, когда вернулся тем злополучным вечером после разборки с сыном, – не объясняясь и не оправдываясь, и ожидал недовольного лица в ответ.

Без обид и истерик девушка поступила так, как он пожелал, не упрекнув его даже взглядом.

Единственное, что она спросила при той встрече, – все ли с ним хорошо.

Вопрос был задан мягко и заботливо, но не навязчиво; он мог не отвечать подробно, если не хотел. Это был вопрос, заданный тоном человека, которому ты искренне небезразличен. Донни был ей за это благодарен и сказал, что у него наметились проблемы на работе, потому в ближайшие дни он будет много пропадать у себя и, скорее всего, окажется очень занят.

Шарлиз немного погрустнела, и ее печальное лицо растрогало Донни.

– Ну что ты, – мягко сказал он, притянув ее к себе ближе и придержав пальцами за скулы. – Что ты. Это займет не очень много времени. Так, дня три, может быть, четыре.

– Я все понимаю, – смиренно сказала Шарлиз и легла ему в ладонь щекой. – Обещаю, что не потревожу и найду себе занятие.

– Моя славная, – улыбнулся он. – Я попрошу Алессию не оставлять тебя. Ты не заскучаешь, обещаю. А еще весь дом в твоем распоряжении, и если что понадобится или захочешь прокатиться в город, смело обращайся к Витале – он устроит тебе хоть экскурсию, хоть что… было бы твое желание.

По ее глазам он понял: она не станет ни о чем просить Витале – и зауважал ее за это. В Шарлиз была крепка тонкая грань между дозволенным максимумом и чувством собственного достоинства. И было еще в ней что-то, чего Донни никак не мог распознать, раскусить. Это-то его и привлекало. Она вела себя совершенно не так, как в колледже: там Шарлиз казалась запуганной большеглазой выпускницей, здесь вела себя с достоинством молодой женщины, которую не обескуражить богатством, ну почти принцессы – и он с умилением так и прозвал ее про себя, не желая смутить этой ласковой кличкой… кого?

Свою женщину?

Свою возлюбленную?

Свою любовницу?

Свое страстное увлечение?

Он не смог быть честным с собой и назвать вещи своими словами, но в ту последнюю ночь накануне нескольких ночей одиночества и воздержания не отпустил Шарлиз.

Они медленно, долго занимались любовью, едва стих последний закатный свет. Когда все кончилось и девушка уснула, прижавшись к его груди лицом и греясь от тепла его тела, он смотрел в темноту и думал, что будет дальше – с ней, с Кодиаком, с братьями Айела, с Ритой, с ним самим.

В голове его, слишком тяжелой от всех этих мельтешащих мыслей, требующих решения – его решения, – наслаивались друг на друга разные картинки прошлого и будущего. Нежное лицо Шарлиз обращалось в тонкое и холодное лицо Камиллы Морган, волосы Шарлиз выцветали, седели, блекли, пока не становились платиновыми – а потом были все короче и короче… и Донни на пересечении сна и яви видел уже Цви Отто с неприятно ухмыляющимся большим жабьим ртом. Лица плыли, сменялись, как в калейдоскопе, перетекали из одного в другое.

Донни Мальяно, тревожно дернув кадыком, обнял Шарлиз за плечи, притянул к себе и уснул, успокоившись на последней четкой мысли: «По крайней мере, она пока что хочет быть со мной».

Это внушало ему некоторую уверенность в завтрашнем дне, хотя дни эти стремительно сменялись, и очень скоро, понимал Донни, ему нужно будет отпустить девушку.

Или не отпускать вовсе.

* * *

В три дня, в которые Донни был так занят, что выходил из кабинета только на обед – и то не всегда, и был бледен и задумчив, и много курил, и часто просил Алессию принести еду ему и его гостям прямо к рабочему столу – Шарлиз измучилась.

Она честно пыталась найти себе занятие, но мысли ее были мыслями влюбившейся молодой женщины, и она неизменно возвращалась к объекту своего желания, который был к ней так близко. Протяни руку – и он тут.

Но каждый раз, желая хотя бы заговорить с ним, приласкать как-нибудь в редкие встречи за обеденным столом, она одергивала себя. Он же просил не лезть.

Донни выглядел хмурым и тяжело обремененным какими-то своими, непонятными Шарлиз заботами. Он почти даже не смотрел на нее в те дни, не желая отвлекаться, и голова его была занята другим. Он не перекидывался ни с кем из домашних более чем парой слов и постоянно стремился закрыться у себя.

Поток посетителей в его кабинете был неиссякаем. К нему постоянно кто-то приходил, стучался, звонил. В дом заходили свойски, без предупреждения. Часто дверь открывали Анжело или Витале: они хлопотали вокруг Донни и казались тоже чем-то очень озабоченными.

Так, Шарлиз поняла, что такое на самом деле иметь любовника-бизнесмена: порой ты словно насовсем лишаешься его. Она чувствовала себя птицей, запертой в золотой клетке, и была окружена роскошью – но ничего с этим не могла поделать, потому что ничем здесь не распоряжалась и была на птичьих же правах, скромная в своих притязаниях.

Шарлиз первый день провела за чтением, выбираясь то на террасу из своей комнаты, то на лужайку возле дома. Алессия одолжила ей старое клетчатое одеяло, и Шарлиз легла на него, расстелив поверх травы.

В библиотеке Донни она нашла сентиментальный том «Любовные письма великих людей, покорившие мир»: книга казалась совсем нетронутой, и Шарлиз, заинтересовавшись ею, всерьез увлеклась чтением на несколько часов. Сама того не зная, она здорово мешала дону Мальяно работать, поскольку окна его кабинета выходили и на лужайку в том числе, так что он порой нет-нет да глядел на свою милую зазнобу, на ее вздернутые вверх изящные лодыжки в тонких темных чулках, на изгибы тела под длинной юбкой, на запястья, выглядывавшие из-под широких рукавов кашемирового свитера.

Донни впервые за долгие годы, изнывая, захотел оказаться по ту сторону стен, не в цитадели собственного кабинета, где все было нерушимо и неукоснительно выстроено по его собственной линеечке, где все имело строгий порядок и каждая минута была расписана в толстом кожаном блокноте, который старательно вел Витале, следовавший за ним, словно тень, с сочувствием поглядывая на дона. Словно один он, Витале Россо, видел, что на самом деле лежит у хозяина на сердце, однако ничего не говорил.

Донни в этом сочувствии не нуждался.

В первый же день одиночества Алессия сказала Шарлиз за ужином, когда та, понурая, без охоты ковыряла вилкой средиземноморский салат с гребешками:

– Если ты будешь такой кислой, милушка моя, папа не обрадуется: мужчины не любят печальных женщин. Печаль никого не красит, тем более если в общем-то печалиться не о чем.

– Я просто немножко устала читать, вот и все, – соврала Шарлиз и зябко поежилась.

Холод, который она ощутила, шел изнутри, когда она вспомнила, что сегодня будет ночевать одна.

Вот казалось бы, что за блажь: стоило провести всего несколько ночей в его спальне – и уже появилась нужда вернуться туда. Стыдно ей не было. Она не смущалась того, что чувствовала, хотя пока что не знала, чего именно хотела добиться от этого странного, но страстного романа.

Она решила, что поплывет по течению, и будь что будет.

– Рассказывай мне, – усмехнулась Алессия, забрав светлые волосы за уши, и сняла фартук, повесив его на спинку стула. Весь день она хлопотала на кухне и по дому и здорово устала. Сколько бы Шарлиз ни предлагала ей свою помощь, Алессия неизменно отказывала. – Назавтра же у меня для тебя будет задача. Считай, поручение из легких.

– Какое же? – оживилась Шарлиз.

Признаться, быть в одном доме с Донни Мальяно сейчас ей было невыносимо. Разреши ей кто-нибудь, и она кружила бы у его кабинета, как кошка.

– Рита попросила забрать ее краски из художественного магазина, – Алессия поморщилась. – Он в другом конце города, и я как раз хотела туда съездить… но сейчас подумала, почему бы тебе не отправиться по моим делам? А я в это время займусь готовкой и уборкой. В этих домах, черт возьми, всегда найдется работа.

Шарлиз с упреком вздохнула:

– И ты гонишь меня прочь и отказываешься от помощи? Я тебя не понимаю.

– Мне это в удовольствие, – пояснила Алессия. – Я люблю заниматься хозяйством, вожусь здесь с приязнью. За папой ухаживать – сущее блаженство. Он добр и неприхотлив, и очень опрятен, это ты уже успела заметить.

– Да, – согласилась Шарлиз. – Скажи, а почему бы ему не нанять домработницу? Кухарку? При всех-то его деньгах.

Алессия помедлила с ответом, и Шарлиз смущенно прибавила, теребя край салфетки:

– Прости, если вопрос оказался в лоб. Понимаю, чужие деньги считать не принято.

– Дело не в них, – задумчиво ответила Алессия. – И вопрос вполне нормален, только я думаю, как ответить на него и тебе не соврать. Понимаешь, Мальяно – семья совершенно особенная. – Она выразительно взглянула на Шарлиз, остановив на ней свои серые глаза. Странно, но при всей этой серебристой стали, мерцавшей у влажного зрачка, они не казались холодными, а были полны света. – Ты, наверное, уже могла заметить, что живут они очень обособленно и чужаков возле себя не терпят.

– Да, – согласилась Шарлиз. – Это так.

– Тебя это не удивляет?

Шарлиз легко пожала плечами, мол, у всех свои причуды. Алессия отпила чай, прежде чем продолжить:

– Папа очень недоверчив, когда дело касается его личного хозяйства. Прежде им занимались его жены, были при них, конечно, помощницы тоже, но из своих женщин. Не скажу, что всем им это нравилось, – Алессия улыбнулась. – Во всяком случае, я это слышала от старших детей, сама-то я не застала большую часть времени, как он был женат…

– Я знаю, что он женился четырежды, – осторожно сказала Шарлиз и опустила ресницы.

Тема была тонкая, острая, и ей не хотелось о нее порезаться – и порезать свое сердце. У влюбленных оно такое хрупкое, что его можно ранить шутя. Алессия со всем доступным ей тактом сказала:

– Так и есть. Но я бы не назвала эти союзы счастливыми. Во всяком случае, по тому, о чем узнала от него и от Анжело.

Шарлиз кивнула и не стала расспрашивать. Если Алессия захочет, расскажет сама. Если нет, значит, ей пока что не нужно ничего знать. Деловито сметая крошки со стола в одну маленькую кучку, она нарочно сосредоточила свой ум на этом простеньком занятии, понимая, что пытается отвлечься и не думать о том, что Донни четыре раза ждал у алтаря женщин, которые, быть может, были знатнее, интереснее, во всех отношениях успешнее, умнее и красивее ее и которые чем-то так зацепили его, что он пускай не навсегда, но увлекался ими настолько, что предлагал свои руку и сердце. Она старалась не воображать, как они выглядели, как на него смотрели и хуже того – как он смотрел на них, и как они занимались любовью…

Он ласкал их на той же кровати, на которой спал с ней, с Шарлиз? Он целовал их так же, как ее? Они были уже не только его женщинами: они рожали ему детей, а дети – это связь навсегда… Пытаясь справиться с этой волной мыслей, Шарлиз напрягла челюсти, на лбу появилась тонкая поперечная морщинка. Алессия заметила это, понимающе улыбнувшись одними только уголками губ, так, едва заметно.

Сколько-то лет он принадлежал другим женщинам, пока она, Шарлиз, даже не родилась – и когда был молод, влюблялся, и ему разбивали сердце, и он разбивал чужие сердца. А сколько, кроме жен, у него было любовниц – в последние годы и когда он был женат? Таких же, как она? Лучше, чем она?

Шарлиз ни от чего, казалось, стало вдруг мучительно больно, и она, проглотив эту боль, как раскаленный гвоздь, впервые узнала, что мучиться от ревности очень неприятно. «Какая… несусветная глупость», – рассердилась она на себя. Ей нужно взять себя в руки. Опомниться наконец и понять, что она ему никто и прав на Донни Мальяно не имеет совершенно никаких – и пролетят еще две недели, как ей придется вернуться обратно в старую жизнь, потому что жизнь не сказка, и вряд ли он так потеряет голову от любви, что они останутся вместе навсегда. Ей хотелось этого так сильно, и она так сильно смущалась этой наивной мысли, что гнала ее и воображала самую реалистичную. О каких-то других вариантах думать пока рано. Шарлиз была не из тех людей, кто имел привычку делить шкуру неубитого медведя. Она хорошо понимала, что Донни имел право просто выкинуть ее из дома, мыслей и сердца, и особой точкой его заботы и участия будет небрежно брошенное Витале указание, мол, напиши про эту девушку что-нибудь хорошее в письмо: она неплохо развлекла меня в тот месяц, и я вспоминаю об этом с нежностью. Прощай, Шарлиз.

Все это так ярко пронеслось у нее в голове, что она не слышала ни единого слова Алессии. Только когда та коснулась запястья Шарлиз, девушка вздрогнула и подняла на нее испуганный взгляд.

«Боже, – поняла Алессия в тот же миг, – бедняжка совершенно потеряна. Ее снедает столько разных чувств, что страшно подумать, какой ад творится в ее бедной голове!»

– Знаешь, – ласково сказала она, – давай выйдем на террасу, выпьем чаю там, снаружи. Возьми свою чашку и блюдце с крендельками, а я возьму джем…

Очень быстро Алессия организовала чаепитие, и Шарлиз, благодарная ей за это, устроилась в плетеном уютном кресле возле изящного металлического столика, кутаясь в толстую кофту, наброшенную поверх свитера. Алессия, щурясь, пила чай. Ветер развевал парок от чашки в воздухе; на террасе сильно пахло водой – запах этот доносился с Мичигана. Здесь, на улице, Шарлиз было гораздо легче отвлечься на что-то другое. Она ухватилась взглядом за далекий кордон возле высокого каменного забора – и рослую фигуру охранника в костюме, прохаживающегося взад-вперед у ограждения. Он был хорош собой, Шарлиз заметила это даже издали – и вдруг подумала, будет ли сравнивать каждого мужчину с Донни Мальяно и если да, то как долго.

– Рита почти не выезжает никуда из своей студии, – охотно поделилась Алессия. – Вся ее жизнь вращается вокруг собственного дома и района, где она живет. Там очень прилично, кругом сплошь добропорядочные соседи, в высотных домах квартирует чикагская элита: художники, журналисты, писатели, преподаватели, фотографы, молодые бизнесмены… Недалеко от ее квартирки открыли четыре спортзала, большой бассейн, танцевальную студию, выставочный зал с картинами – экспозиция там сменяется, между прочим, дважды в сезон. Я молчу о бесконечных модных ресторанах, кафе и бистро, которых там несчетно.

Шарлиз внимательно слушала, не понимая, к чему ведет Алессия. Та пожала плечами, запахнув жакет на груди:

– Папа ведет совершенно другую жизнь. Он построил свой дом здесь, близ озера, и проживает только в окружении определенной компании самых близких людей, которым доверяет. У него есть свой офис, большой, красивый, солидный кабинет в центре. Но он предпочитает большую часть дел вести из дома. Он слишком важный человек в своей компании и предпочитает не растрачиваться по пустякам… понимаешь?

Шарлиз кивнула, все еще не в состоянии уловить основную мысль Алессии. Та смягчилась:

– Тебе придется жить как я или Анжело, если ты останешься здесь, и придется понять, что Донни Мальяно, он… – она запнулась, поискала нужные слова. – Что папа не может принадлежать только тебе. Он отвечает за слишком многих людей. На кону порой стоят людские судьбы, человеческие жизни. Это обратная сторона его состояния и личности, Шарлиз, и с ней нужно считаться.

– Я все понимаю, – смутилась та, грея ладони о тонкие стенки чашки. – Если в этот день я его чем-то отвлекла…

– Не в этом дело! Я хочу тебе сказать только одно: если ты полагаешь, что он к тебе охладел и в твоей судьбе мало заинтересован или отстранен, всегда помни, что это только видимость. И не кори и не терзай себя, просто пережди дни разлуки, как положено, со всем спокойствием.

Шарлиз покраснела до корней волос, не ожидая, что Алессия так быстро ее раскусит. Отведя глаза, она пробормотала:

– Неужели это настолько заметно?

– Я замужем за Анжело, а он тоже Мальяно, – улыбнулась Алессия. – И мне едва исполнилось девятнадцать, когда мы поженились. Поверь, я знаю, что такое страстная любовь – и каково это, когда мужчина не может принадлежать тебе полностью. Но Мальяно – такие люди. Для них дело на первом месте, и они никогда не смешивают его с семьей, стараются не посвящать своих жен в подробности работы. Тебе придется смириться с тем, что они ведут совершенно особенный образ жизни, не публичный, и бывают такие дни, когда они не принадлежат своим семьям и своим женщинам. Рита… – она помедлила, словно не знала, можно ли в самом деле сказать это Шарлиз. Но девушка очень ей нравилась, а кроме того, Алессия чувствовала, что она нравилась и Донни по-особому, так что имела право знать. – Рита не смогла так жить, хотя выросла в этой семье, по ее правилам. Она слишком свободолюбива и решила жить отдельно от отца, подальше от его опеки и влияния. Она хочет влиться в прогрессивное современное общество, – в ее голосе Шарлиз вдруг услышала легкое презрение. – Стать среди всей этой городской элиты своей. Такой же, как они. Конечно, старый сицилийский отец-простак и такой же его простенький итальянский бизнес как-то не сочетаются с ее возвышенным образом художницы и борца за женские права и либеральные политические течения. Ей бы кого помоднее в родственники. Более прогрессивного. Общественно одобренного.

Шарлиз промолчала, взяв печенье: сказанное сильно ее впечатлило. Это Донни Мальяно-то не одобрен обществом? Она видела, как на него смотрят, как перед ним расшаркиваются; это у него-то простенький бизнес? Нет, тут Алессия темнит: он, конечно, действительно кажется простоватым по сравнению с теми, кто хочет пустить дешевую, но эффектную пыль в глаза, и, может быть, Рита взаправду стесняется его, потому что он не отвечает образу, которого она придерживается… но перед Мальяно стелются богачи, и его уважают простые люди. Не может все объясняться так, как рассказывала Алессия. Шарлиз чувствовала это – и чувствовала, что ей что-то недоговаривают, а точнее, говорят только очень, очень маленький процент от всей правды, но так, чтобы она знала, как правильно вести себя в доме Мальяно, и не творила никаких глупостей.

Что-то крутилось в ее голове еще со дня, как они ездили в собор и встретились там со странным евреем с холодной улыбкой, деловым партнером Донни, как тот сказал. Какая-то крошечная нестыковка, деталь, которая не давала покоя. Шарлиз обещала себе не забыть об этом и подумать позже, а пока сделала то, что всегда в таких случаях: просто отложила эти знания в сторону, как конспект, в крошечный деревянный ящик мысленной картотеки.

Вслух же она сказала:

– Значит, мне завтра нужно будет проведать Риту?

– Не уверена, что она пригласит тебя на обед, – улыбнулась Алессия. – Не то чтобы Рита очень рада встрече с нашим семейством. Она старается от нас отпочковаться, но сделать это до конца невозможно, когда твой отец…

Вдруг она смолкла, кашлянула, поерзала в кресле. Не закончив фразу, быстро предложила Шарлиз допить чай и спрятаться в доме: становилось холодно, с Мичигана сильно тянуло, не хватало только простыть. Шарлиз не стала ни о чем расспрашивать: просто сделала все, что сказала Алессия, а еще сделала вид, что не заметила, как та прикусила язычок.

И Алессии это очень понравилось.

* * *

Фрэнк Кьяццо по приказу дона на следующее утро после встречи с ним – это случилось на другой день, как расползся слух, что дон проучил своего сына в доках, и правильно все сделал, ведь он не спускал с рук ошибок, тем более таких нарочитых, никому, ни солдату, ни даже любому своему родственнику, – снова вызвал машину и направился к Скварчалупи на свалку. Во-первых, требовалось собрать с них процент, принадлежавший дону. Во-вторых, он должен был по задумке довести до Сарто новость о том, что дон Мальяно провел неформальные переговоры с бандой братьев Айела и отказал им во всех прошениях, так что рабочие отношения с ирландцами остались прежними.

Фрэнки должен был деликатно пояснить Сарто, что, если ирландцы вздумают с чем-то обратиться к Скварчалупи, дон будет очень недоволен и сотрудничество с семьей Айела воспримет как личный вызов, а потому будет вынужден принимать меры. Айелы выдвинули ему требования, на которые он, дон Мальяно, не может пойти. Он объяснял Айеле, почему это невозможно, – однако тот был бычьи упрям и к доводам глух, так что дону пришлось немного надавить на Джо, и Джо размяк и скис.

Джонни Роско приехал за Фрэнком к одиннадцати часам, как было условлено, и вдвоем они отправились к Скварчалупи, больше никого с собой не взяв. Это могло вызвать некоторое напряжение у Сарто, к которому Фрэнки в прошлый раз приехал в большем составе, а напряженные отношения – последнее, что нужно было между двумя сицилийскими семьями, которые всегда друг с другом хорошо ладили.

– Надеюсь, они не будут делать никакой ерунды, Джонни, – сказал Фрэнк уже в десяти минутах езды от свалки. – Но если все же мозги у них такие маленькие, как о том все твердят, и если Сарто думает больше, чем головой, штукой между ног, имей в виду, на этот счет дон дал точные указания: как станет горячо, прорываемся к машине без особенных человеческих потерь. Потому что за убитых из своей семьи Скварчалупи будут бешено мстить.

– Понял, шеф, – равнодушно отозвался Джонни, держась за руль.

В его зеленых умных глазах, которые отражались в зеркале заднего вида, Фрэнк с большим удовольствием увидел стальной опасный огонек. А этот Джонни – парень не промах, подумал он. Нужно бы его как-то продвинуть на место потеплее с должности простого водителя, хотя толковый водитель, в общем-то, – человек позарез какой нужный в их деле.

На въезде в свалку, организованную так, что нужно было сперва преодолеть простенький кордон и сетчатую стальную решетку, затянувшую большую часть территории, их остановили.

– Привет, Тодд, – Фрэнк приоткрыл окно и, не выходя, тряхнул за руку одного из племянников Сарто. С ним, щуплым молодым человеком в пестрой рубашке, было еще несколько ребят, гораздо крепче него, но таких же помятых и усталых, совсем без лоска, не то что парни Мальяно. – Что-то неважно вы все выглядите.

– Наверно, вирус какой подхватили, – охотно сказал Тодд, и его глаза воровато стрельнули в сторону. – Башка раскалывается. Ты к боссу, Фрэнки?

– Да, – охотно сказал тот, а сам хмыкнул про себя: вирус, ну как же. Знает он имя этой паршивой ирландской заразы. – Мы очень торопимся, у нас сегодня много дел, понимаешь.

– Еще бы! – подхватил Тодд, но не торопился отойти от машины или подать знак, чтобы ей открыли ворота. – Слушай, Фрэнки, сегодня день, может быть, не очень подходящий. Босс тоже занят. Мы с ребятами его даже не беспокоим. Я бы хотел позвонить ему и сказать, что ты приехал, но…

– Это не займет много времени, – мягко заметил Фрэнк. Джонни рядом с ним сохранял спокойное, скучающее даже выражение лица, но под пиджаком у него, видел Фрэнки, была наготове кобура с пушкой. Одно лишнее слово или движение, и Джонни не сплохует. – И сегодня какое, пятнадцатое?

– Шестнадцатое, кажется. – Тодд занервничал.

– Тем более. Мы всегда приезжаем в этих числах, сам понимаешь. – Фрэнки покачал головой. – Дон и так спрашивал, как у вас дела. Я имею в виду, я уже получил зуботычину за то, что на пару дней замешкался.

Повисло молчание. Тодд не знал, что делать. Похоже, от старших товарищей он получил приказ никого сюда не впускать, даже Мальяно: это было нехорошо, очень нехорошо. Фрэнки уже помрачнел. Он знал, что придется доложить дону все как есть и что, скорее всего, со Скварчалупи, скользкими, как ужи, придется что-то решать – доверия им больше нет. Фрэнк громко, напоказ вздохнул. Тогда Тодд, кажется, пораскинув мозгами как следует, кивнул парням, и те растащили створы сетчатых ворот в стороны.

Мощный коричневый «Бьюик» Фрэнка взрыкнул и подался вперед, немного увязнув колесами в грязи, а потом покатил по дороге к двухэтажному дому, отстроенному между чахлых ветел.

Дом у Скварчалупи был беднее, чем у дона, но с претензией: он был похож на все новомодные коттеджи, которыми пестрели каталоги у агентов недвижимости. Несмотря на броскую дороговизну – кичливость напоказ, – он казался неряшливым и незаконченным, может быть, потому, что в некоторых его частях до сих пор был заметен проводимый ремонт. Во внутреннем дворике Фрэнки даже увидел огороженный железными щитами котлован.

– Ну и дураки, – усмехнулся Фрэнк и заметил на губах Джонни сухую улыбку. – Они здесь бассейн роют, ты себе можешь это представить, а?

Тот только покачал головой.

Он припарковал машину возле входа, где дежурили два молодчика, очевидно, при оружии. Один из них, в красной рубашке, хорошо знал Фрэнка и пожал ему руку, взявшись проводить в дом. Он сразу предупредил, что босс не настроен принимать гостей, у него нарисовались какие-то семейные проблемы или вроде того – ничего особенного, просто личные дела, из-за которых он всем велел давать от ворот поворот. Фрэнк кивал, отшучивался, а сам, идя по темному коридору в полосатых зеленых обоях, понимал, насколько плохо дело.

Сарто Скварчалупи принимал у себя на кухне. Он был ровесник дона Мальяно или, может, года на два помладше его, но выглядел не в пример хуже. Расплывшийся, обрюзгший, с маленькими черными глазками, с венчиком серьезно поредевших смоляных волос, он был когда-то совсем другим мужчиной – статным, сильным, рослым, но время жестоко с ним обошлось, как и микроинсульт, который он пережил четыре года назад. А ведь когда-то Сарто профессионально занимался боксом и слыл тем еще Казановой, хотя, по правде сказать, похотливый интерес к женщинам не угас в нем до сих пор.

Когда Фрэнк вошел в кухню, Сарто в компании двух своих зятьев и помощника ел картофельный «Гато»: обыкновенную запеканку, прямо из большой черной сковороды, поставленной на деревянную досочку. Кажется, Сарто совершенно не удивился его приезду или, не в пример своим дуракам-родственникам, умел владеть собой.

– А, Фрэнки, – он махнул рукой, активно жуя, – садись скорее, чего стоишь? У нас обед. Давай-давай. Вилку возьми вон там, в шкафу.

– Привет, ребята.

Фрэнк поздоровался со всеми за руку, взял вилку, подсел к мужчинам. Он заметил, какими взглядами обменялись зятья и как уткнулся в клетчатую скатерть чертов хорек-помощник: у Сарто не было консильере, потому что и он был не вполне себе обычным доном – так, просто главным среди всей этой шайки. Оттого-то Мальяно их и не уважали. Они были не чета Мальяно, и это знали во всем Чикаго и за его пределами.

Сарто подцепил на зубцы вилки тушеный баклажан с отдельной тарелки. Масла там было столько, что толстые губы его лоснились:

– Что, уже месяц прошел, не иначе как? Ну и ну.

– Да, время быстро летит, – сказал Фрэнк и от души отделил от общей порции «Гато» неплохой кусок, которым начал без смущения угощаться. – Да что там. Еще совсем недавно я водил своего мальчишку на бейсбол в младшей школе, а теперь он поступает в колледж.

– В этом году? Ну и какой же он выбрал?

Они завели обычный светский разговор. Оба прощупывали почву, присматривались друг к другу – в каком кто настроении? Сарто пытался по поведению Фрэнки понять, что сейчас думает по его поводу дон Мальяно, как относится к нему, какие указания дал своему капо. Фрэнк не подавал никакого виду и не подал бы, даже если бы босс велел отправиться сюда и выстрелить Сарто в лоб. Просто он сначала доел бы свой обед, только и всего.

Эта игра была непонятна молодежи. Мужчины – одному было лет двадцать пять, другому немногим за тридцать – смотрели на Сарто и Фрэнки, не скрывая своих тревог и опасений. Младший нервно дергал ногой под столом. У старшего лицо стало что каменная маска. Со странной легкостью Фрэнк ел и думал, что его не стали – по привычке уже – досматривать на входе, и это хорошо. То ли так убеждены, что застрелят его прежде, чем он выхватит пушку, то ли расслабились. А может, хотят уладить все мирно? В любом случае он уже понимал: денег от Сарто он сегодня не дождется, и дон будет в ярости.

Когда «Гато» съели подчистую, Сарто кашлянул, вытер нос промасленной из-за баклажанов рукой и велел принести две стопки.

– Выпьем немного, – предложил он Фрэнки.

Помощник достал настойку, потянувшись за ней в буфет.

Фрэнки усмехнулся:

– А что, есть повод?

– Разве для выпивки нужен повод? – улыбнулся Сарто.

Его маленькие, заплывшие, но хранившие опасную бритвенную остроту и живость глаза казались двумя черными точками на посеченном временем и невзгодами одутловатом лице. Даже со своей забавной плешивой шевелюрой он не казался смешным. Если так посудить и присмотреться, огромный толстый Сарто был страшен и внушителен, даже грозен. Фрэнки смотрел, как он налил настойки себе, потом ему, и взял стопку, чокнувшись ею с Сарто. Оба опрокинули их. Сарто поморщился, набил рот крупными кусками баклажана.

Фрэнки, не закусив, наблюдал за этим, отчего-то подумав: «Наш дон совершенно не такой, как этот. Совершенно», – и его вдруг коснулось странное удовольствие быть одним из Мальяно. Он мог наблюдать за всеми остальными немного свысока, и это было оправданно.

– Послушай, Фрэнки, – сказал Сарто, снова подлив алкоголя. – У меня к дону есть серьезный разговор, но я хотел бы, чтобы сперва ты донес до него эту весть. И чтобы он немного поразмыслил, а не рубил сгоряча.

– Он никогда не рубит сгоряча, – возразил Фрэнки.

Они выпили еще по стопке. На этот раз Фрэнки тоже съел баклажан.

– Знаю, знаю, – отмахнулся Сарто. – Но я-то в курсе: если он что-то решил, бесполезно его переубеждать. Это не сработает. И знаю, что свои люди всегда могут аккуратно подвести человека к нужному вопросу… как бы сказать… помягче, что ли.

– Это ты к чему клонишь? – спросил Фрэнки, делая вид, что не понимает, о чем тот говорит.

Сарто вытер рот салфеткой, шумно вздохнул, откинулся на спинку стула. Живот его, обтянутый темно-синей рубашкой, выдался вперед, как подушка.

– Времена меняются, – просто начал он, разведя руками, и жестом велел своим выйти.

Фрэнки счел это хорошим знаком. Сарто, может, и не умен, но чутье у него прямо-таки звериное, и он бы не остался с ним наедине, если бы хотел, скажем, убить.

– Было время, мы выживали в Чикаго. Здесь развелось так много банд, что выйти на улицу и словить несколько пуль просто так, ни за что, было обычным делом. Легавые боялись выезжать на патрули и на вызовы. Смертность била все показатели по Штатам, как и преступность. Даже нашим людям, черт возьми, здесь было небезопасно. – Сарто улыбнулся, покачал головой. – Потом каким-то чудом сюда занесло Донни, и при нем все стало гораздо лучше. Я это признаю.

Фрэнк кивнул, холодно глядя на Сарто и ловя каждое его слово. К чему такому он ведет?

– Я много лет был верен дону, – продолжил Сарто. – И ко мне с его стороны никогда не было никаких нареканий. Я всегда исправно приносил ему доход взамен на надежную крышу и мягкую соломку от этих сукиных детей из ФБР, и, видит Бог, я ни разу его не обманул и нигде ни в чем не подвел.

– Это так, – согласился Фрэнки, притом совершенно искренне: Сарто говорил от души и чистую правду.

Кроме того, каким бы дураком он ни был, но он все еще оставался сицилийцем. Для них это многое значило даже в такое темное время, когда честь и доброе слово не стоили и доллара.

– Много лет, с тех самых пор, как Пешекане обосновались в Чикаго – а я помню тот день, когда мы с доном впервые пожали друг другу руки, – наши семьи были партнерами. Это сотрудничество было для нас взаимно выгодным. С тех самых пор мы платили друг другу услугой за услугу.

Фрэнки кивнул. Он не стал напоминать Сарто о том, как дон управился с бандами черных и латиносов, орудовавших на западной части свалки, после чего те отдали семейству Скварчалупи свои территории.

Он не стал говорить и о том, как дон помог вытащить деверя самого Сарто из тюрьмы, когда тот связался с торговлей кое-чем нелегальным в китайском квартале. Фрэнки, в отличие от Сарто Скварчалупи и любого другого мафиози в целом Чикаго, а может, и во всех Штатах, понимал, каким образом дону достался невероятный для босса мафии статус-кво – особенно в свете последних лет, когда эти ублюдки из ФБР упекли в тюрьму не просто рядовых солдат, капитанов и капо, но брали за горло боссов, боссов мафиозных семей в Калифорнии, Нью-Йорке и Сан-Франциско.

И эти самые фэбээровцы, особенно лютовавшие в поимке мафиози в других городах, отчего-то закрывали глаза на дела Пешекане в Чикаго.

Если прежде Фрэнки полагал, что дон нужен был легавым для того, чтобы контролировать город, то спустя годы он понял, что заблуждался.

В обязанности Пешекане входило то, за что не бралась ни одна другая семья.

Кто-то этим брезговал.

Кто-то предпочитал не связываться с государственным аппаратом.

Абсолютно все крупные семьи стремились распространить щупальца своего влияния в самые могущественные системы, от профсоюзов и судов до сенаторов и даже президента…

Однако никто из них не сотрудничал с ними так плотно, как это делали Мальяно.

Разумеется, за это они получали некоторого рода специальные привилегии, недоступные другим. Сам же дон Мальяно обладал властью большей, чем все прочие преступные боссы в восемьдесят девятом году, что злило многих, особенно ньюйоркцев, которые когда-то гнали его отца и едва не уничтожили всех Мальяно на корню. И оттого, что Фрэнки сам был Пешекане и безоговорочно доверял своему боссу, уважая его за одно только неукоснительное следование традициям мафиозной семьи прошлых десятилетий, что гарантировало своеобразное ведение дел – ведение джентльменское, так сказал бы сам Фрэнки, особенно по сравнению с тем, во что превратились другие кланы, отступившиеся от нерушимых принципов омерты, братства и семейственности, – оттого он знал, что без помощи и поддержки Сарто Скварчалупи его дон не потерял бы совершенно ничего. И что это Сарто был обязан дону Мальяно, а никак не наоборот.

Теперь же этот пес пытался выдать все как взаимовыгодное сотрудничество. Мол, столько лет мы с доном работали как ровня. Фрэнки это здорово развеселило, но он сохранил покойное выражение лица и внимательно слушал, что же дальше скажет Скварчалупи. Тот, ободренный молчанием своего собеседника, перешел к делу, поняв, что Фрэнки настроен слушать:

– Сейчас профсоюзы в Чикаго работают с нами не так охотно, как прежде. Да-да, я знаю, что говорю, Фрэнки. Еще год-полтора назад мы могли заколачивать на этой свалке большие деньги, которых хватало и нашей семье, и вашей. Вы нас крышевали, снабжали нужными связями среди чиновников и в профсоюзах – мы исправно платили. Всем было хорошо. Сейчас вырученных денег едва хватает на то, чтобы покрыть собственные расходы.

Фрэнки не отвел взгляд, хотя мог бы сказать Сарто, что тот именно в этом году отстроил себе новехонький дорогущий дом, облагородил часть своей территории и даже – подумать только, какая дурь! – вырыл котлован для бассейна.

«Захотел жить в роскоши? – усмехнулся про себя Фрэнки. – Денег стало слишком мало… или слишком много? Так, что тебе не хочется ими делиться, тем более с нами?»

Несмотря на внешнюю грузность и мягкость, Фрэнки обладал живым и подвижным умом и был дьявольски быстр и проницателен, когда это требовалось, иначе он не служил бы капо у дона Мальяно. Он участливо кивнул Сарто, будто сочувствовал ему, однако сочувствия там не было даже на ноготь мизинца.

– Что ты хочешь этим сказать, Сарто? – недоуменно спросил он, пожимая плечами, будто впрямь ничего не понимал.

Сарто усмехнулся.

– Всего лишь попросить об одной маленькой услуге… – Он откинулся на спинку стула и, немного помолчав, продолжил: – В Пилсене есть ребята, которые совсем недавно перебрались в Чикаго. Они предложили неплохую долю за участие в бизнесе. Хотят подключить в своем районе профсоюз, надавить немного на эти компании по сбору и вывозу мусора – чтобы его свозили не на городскую свалку, а к нам. Если все получится, повезут не только из Пилсена.

Фрэнки подивился такой искренности Сарто – она почти граничила с глупостью, а также жажде наживы, настолько сильной, что она затмила чувство самосохранения.

– Ты говоришь об Айелах? – поморщился Фрэнки.

– Да. Я знаю, они ирландские сукины дети, – кивнул Сарто, – но деньгами они платят американскими. Так что это было бы выгодно всем, и вам в том числе.

– Сарто, – Фрэнк постарался сказать мягче. Подался вперед. Хозяин дома плеснул ему в рюмку еще настойки, потом налил и себе. – Я не то чтобы не могу вникнуть в твое положение. Но пойми, дон не благосклонен к Айелам… они зарвались.

– Это только бизнес, – предупредительно воздел ладони вверх Сарто. – Я не на их стороне, Фрэнк, ты это знаешь лучше меня.

– Да знаю я, знаю, не беспокойся, – с заботой в голосе сказал Фрэнки. – Они предлагают вам приличные деньги?

– Очень приличные. В первый год это тридцать процентов, в последующие – пятьдесят на пятьдесят. Они, наверное, хотят устроить рэкет на мусороуборочных станциях или что-то в этом духе. – Сарто поморщился. – Уж наверняка тотализаторы в Пилсене их аппетиты не удовлетворяет.

«Зато дону будет в самый раз, – хмуро подумал Фрэнки, – чтобы перекусить их пополам».

– Не подумай, – продолжил Сарто. – С вами все будет на мази, как обычно. Я продолжу отдавать процент, и, может быть, дон пересмотрит его и сделает чуточку больше… потому что так будет честнее, если мои доходы вырастут.

– Не знаю, – честно сказал Фрэнки и опрокинул стопку. – Дона будет трудно убедить. Ты же наверняка слышал то, что случилось в опере.

– Все говорят о том, как он прокатил Джо Айелу, как снова отказал ему по всем вопросам, от тотализатора до недвижимости, и, когда тот начал угрожать, сказал, что никаких его родственников из Нью-Йорка не боится, – мрачно кивнул Сарто. – Но Джо оказался вроде бы нормальным парнем и даже после этого не против сотрудничества. Бизнес есть бизнес.

– Да, – подтвердил Фрэнки. – Я поговорю с доном, даже не переживай насчет этого.

– Спасибо, Фрэнк, – улыбнулся Сарто. Улыбка эта была бледной и сухой, как засушенный цветок. – Ты всегда умеешь вникнуть в положение. И он к тебе прислушается. Ты же его капо как-никак. Скажи, что мы бедствуем. Скажи, что нас постоянно трясут то профсоюзы, то всякие комиссии, особенно с этими чертовыми защитниками природы, и если никуда не расти, то не заработаем никаких денег.

– Хорошо, будь покоен, – быстро сказал Фрэнки. – Я уж постараюсь его убедить.

Но уже сев в машину к Джонни, пряча за пазухой пальто пухлый конверт с процентами от семьи Скварчалупи, он проворчал:

– Жадный ублюдок. Жалко, не успеешь ты вырыть до конца свой чертов бассейн. Давай домой, к боссу. Ему все это очень не понравится.

* * *

На другое утро Шарлиз проснулась со странным чувством: что-то в ее комнате неуловимо изменилось, пока она спала. Сам воздух был другим.

Она поежилась, кутаясь в одеяло. Темные волосы разметались по шелковым подушкам. Нежась в постели, под мягким и теплым пуховым одеялом, Шарлиз взглянула на маленькие хорошенькие часики с жемчужным циферблатом и подумала, что в колледже сейчас, в девять часов, уже давно ведут лекции, и ее подруги мучаются на занятиях английской литературой, теннисом, лякроссом, ораторским мастерством, экономикой или другой дисциплиной, которые Шарлиз находила мало применимыми в их унылых будущих жизнях прислуги на побегушках. Максимум, какие знания пригодятся многим из них, – умение ловко подстилаться под своих покровителей, потому что никому из них не светило высшее образование, а без него можно было овладеть только низкооплачиваемой профессией.

Шарлиз перевернулась на другой бок и вздрогнула, увидев возле окна на комоде большой букет белых роз, совсем свежий, перевязанный шелковой лентой.

Бант на ней был усеян крошечными капельками фальшивых бриллиантов и переливался в слабом свете тусклого чикагского солнца. Розовея, Шарлиз села в постели и заметила возле букета лист бумаги.

Она быстро встала и, невзирая на утренний холодок, добежала до цветов, а после с письмом юркнула обратно в кровать. Закутавшись в одеяло и сев по-турецки, она заулыбалась, скользя взглядом по строчкам, написанным строгим размашистым почерком:

«Доброго утра. Ты спала очень хорошо, и я не решился тебя разбудить. Пожалуйста, проведи этот день хорошо: развлекись, прокатись в город, потрать сколько-нибудь денег, Фредо отвезет тебя, куда скажешь. Порадуй меня, выбери себе несколько обновок: вскоре мы найдем, куда их “выгулять”. И выбери себе наряд на вечер, он также пригодится. В магазинах можешь сказать, чтобы все записали на счет мистера Мальяно, они поймут. Только больше не лежи на траве. Во-первых, так недолго простудиться. Во-вторых, я не могу работать, постоянно глядя на тебя.

Д.»

Он наблюдал за ней!

Шарлиз вспыхнула, в волнении посмотрела на цветы, затем на дверь. Он зашел сюда сам или велел кому-нибудь из своих подчиненных принести розы, пока Шарлиз спала? Нет, он написал: «Я не решился тебя разбудить». Ну почему, почему она не проснулась?!

Шарлиз убрала волосы назад, быстро просматривая письмо снова и снова.

Он думал о ней. Он смотрел, как она читала на траве! По телу пробежала приятная дрожь.

Шарлиз повеселела, откинула одеяло, прошлась по комнате, желая немного унять свое смущение и прилив самых разных мыслей, в основном – мыслей, полных надежд, что она небезразлична ему. По всей видимости, это было действительно так, но Шарлиз боялась надеяться слишком сильно. Более того, она понимала, что у мужчины все может поменяться в один момент. Стараясь взять себя в руки и мыслить более хладнокровно, она не устояла и позволила себе хотя бы на минуту побыть просто влюбленной девушкой и утонуть в этом чувстве.

Она подошла к цветам и легонько коснулась бутонов, провела пальцами ниже, по резным листьям – темно-зеленым, плотным, свежим. Вряд ли, конечно, он выбирал их сам: скорее всего, ему по заказу привезли их к самому особняку, однако разве этого было недостаточно?

Для Шарлиз – более чем: она понимала, что человек такого статуса, как Донни Мальяно, не станет сам ездить за букетом в Чикаго, а скорее отошлет кого-нибудь. И может, другую, склонную к романтике и сильным чувствам, это разочаровало бы, но не ее. Она положила письмо в комод, спрятав его между кашемировых свитеров, и, с сожалением коснувшись букета взглядом в последний раз, взялась собираться.

Как было приятно в прошлые дни просыпаться не одной, подумала Шарлиз. В спальне она слышала ветер, хлещущий в окна с самого озера: погода сегодня плохая, так что, может быть, ей действительно стоит отправиться в город и немного развеяться. Она отнюдь не была бессребреницей и скромницей. Донни Мальяно предложил ей поистратить немного его денег, а также выбрать наряд на вечер. Вспомнив из его письма, что очень скоро она снова будет сопровождать его, возможно, на светских выходах, а также просто получит возможность быть поближе к нему, Шарлиз ободрилась.

К завтраку она выбежала полностью одетой и готовой к поездке, уже на ступеньках вспомнив, что обещала Алессии навестить нынче Риту и забрать ее палитру из магазина.

«Это ничего, – уверенно подумала Шарлиз. – Я все успею. Просто попрошу Фредо сперва прокатиться до Риты».

Алессия, хлопотавшая у плиты, заметила, что Шарлиз была в приподнятом настроении. Сама она только что закончила с приготовлением завтраков. Вместе с женой на кухне был и Анжело, и его присутствие немного застало Шарлиз врасплох.

Одетый в костюмные брюки прекрасного пошива и белоснежную сорочку, высокий, улыбчивый, с загорелым лицом, обрамленным темными кудрями, он показался Шарлиз человеком, неуловимо отличающимся от своей семьи – может, из-за кроткого выражения лица, может, из-за добродушной искренней улыбки. Он взял у Алессии несколько тарелок с закусками и, поцеловав жену в щеку, направился к кабинету.

– Доброе утро, – поздоровалась Шарлиз, когда он прошел мимо.

– Доброе-доброе! – весело откликнулся Анжело.

Анжело был не слишком разговорчив, но казался ей добрым малым. Если бы только Шарлиз знала, какими вещами приходилось ему заниматься в семье. Если бы знала, что Анжело был в той же мере виновен во многих человеческих бедах и несчастьях потому, что был сыном гангстера и сам гангстером.

Он составлял впечатление человека приятного и законопослушного: это нередко помогало ему и его семье в делах, связанных с полулегальным бизнесом, ведь у Анжело действительно было много солидных прикрытий – от нескольких ресторанов, которыми он владел по закону и открыто (и именно с них платил налоги), до узаконенных букмекерских контор в разных районах Чикаго.

Наконец, он заведовал и держал полностью легальный элитный ночной клуб «Альтамара», в котором постоянно собирался цвет города, от политиков и бизнесменов до звезд искусства и шоу-бизнеса. Там устраивались самые модные вечеринки и решались все деловые вопросы.

Разумеется, у каждого дела, принадлежавшего Анжело, была своя теневая сторона – иначе что он за Мальяно?

Например, рестораны были прекрасной ширмой для встреч отца или его капо и поверенных с поверенными и даже боссами других банд. В приватных комнатах «Альтамары» можно было без риска прослушки обсудить любой вопрос, от тотализаторов и подкупа сенатора или судьи до заказного убийства.

Анжело, пускай и носил совершенно ангельское имя, от истинной добродетели был далек. В глазах его, добродушных и кротких, в самой глубине, у зрачка, тлел истинно отцовский холодный огонек. Время от времени Донни, не требовавший от сына особенного вхождения в рисковые дела семьи, связанные с темным бизнесом, все же обращался к нему с просьбой о той самой «ширме», которая прикрывала большинство его тайных дел. Что говорить о том, что он провернул с пансионом в Пенсильвании… а до того в Херши и в Дартмуте, и в Бостоне, в Ивнинг-Лейк.

Без Анжело вся ставка рассыпалась бы, а вместе с ней – и рычаг влияния семьи на власти.

Эти дела были для Анжело страшнее и опаснее любой нелегальной торговли, любого давления на профсоюзы, любой крыши, которую они предлагали всем, кто в ней нуждался.

Они касались области, которой сам Анжело страшился и о чем думал с содроганием, поскольку понимал: где-то наступал предел даже отцовской власти, и это дело как раз проходилось по острию такого предела, поскольку отец вынужден был работать на тех, у кого связей и контроля было даже больше, чем у него или у любого другого мафиозо.

Анжело скрылся в отцовском кабинете, и Шарлиз, проводив его взглядом, увидела только, как тихо приоткрылась дверь – и так же тихо и быстро была снова заперта. До нее донесся очень слабый мужской голос, ей незнакомый: она не смогла разобрать ни единого слова. Вздохнув, Шарлиз подошла к Алессии, наблюдавшей за тем, как в серебряной турке варится кофе.

– Может быть, тебе помочь? – осторожно спросила Шарлиз.

Алессия слабо улыбнулась:

– Не стоит. Лучше садись и позавтракай. Ты будешь кофе?

– Да, пожалуйста. – Шарлиз всегда нервничала, если Алессия отказывалась от ее подмоги. В конце концов, та чертовски уставала, и это было заметно. – Сегодня будто похолодало.

– Так и есть, – оживилась Алессия и поставила перед Шарлиз масленку с ножичком для масла на костяной ручке и корзинку со свежеиспеченными хрустящими булочками. – В Чикаго вообще тяжелый климат, холода приходят раньше. Мне пришлось к этому долго привыкать, как и к разнообразию теплой одежды в шкафу.

– А где ты жила прежде?

– В Калифорнии, – охотно поделилась Алессия и разлила кофе по чашкам.

– Как же ты познакомилась с Анжело?

– О-о-о. – Ее взгляд потеплел, лицо обрело мягкое мечтательное выражение. – Это совершенно невообразимая история. Он тогда серьезно чем-то заболел. Знаешь, легочное заболевание вроде пневмонии. Анжело прежде не покидал Чикаго – совсем, но папа в тот год отправил занемогшего сынка поправить здоровье на один калифорнийский курорт, где мы и встретились. Я тогда только выпустилась из консерватории…

– Это очень мило.

– Еще милее, что я играла на скрипке и серьезно планировала сделать это своей карьерой, – рассмеялась Алессия. – Но Анжело быстро убедил меня в том, что быть примерной итальянской женушкой куда увлекательнее, чем быть скрипачкой и играть в оркестре. Хотя я сама итальянка только по крови – одно название, родилась-то я здесь, и матушка моя отсюда – и уж конечно не сицилийка, но папа чудесно меня принял. Совсем как родную дочь.

Шарлиз отпила кофе, задумчиво проронив:

– Ты всегда так нежно отзываешься о нем.

Алессия улыбнулась. Шарлиз эта улыбка показалась отчего-то печальной.

– Как еще мне отозваться о человеке, который заменил мне обоих родителей? Мы с ними не очень близки. То да се, одна размолвка за другой, они выставили меня из дома. Он мне как отец, – кротко сказала она и прибавила: – Иногда очень хочется развестись с мужем, особенно когда сильно достанет. Но папа уговаривает этого не делать, а я считаю себя послушной дочерью.

Девушки с пониманием рассмеялись. Да, Донни Мальяно был отличным переговорщиком и мог уговорить кого угодно на что угодно: возможно, в этом-то таланте мягко манипулировать людьми и заключалась его истинная сила. Шарлиз произнесла:

– Получается, он и сегодня остался на весь день дома?

– Вроде бы и да, а вроде бы и нет. Когда он у себя в кабинете, считай, он не здесь и лучше его совсем не беспокоить. Кстати, – спохватилась Алессия. – С утра ко мне заглянул Фредо и сказал, чтобы мы позвонили в гараж, когда ты будешь готова.

– Ах да, – Шарлиз смущенно опустила взгляд. – Точно.

– Не беспокойся, Фредо получил от папы все нужные указания. Тебе толком ничего и не нужно объяснять. Спорим, они с Фредо даже маршрут тебе расписали.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась Шарлиз.

После завтрака Алессия осталась наводить порядок в доме, а тем временем к дону Мальяно постоянно приезжали все новые посетители: входная дверь постоянно закрывалась и открывалась, возле подъездной дорожки появилось несколько автомобилей, а краем глаза Шарлиз заметила людей, ожидавших приема на заднем дворике. Она еще не знала, что сегодня был день прошений, когда многие нуждающиеся в помощи дона могли навестить его самостоятельно или передать просьбу через посредников. Дон не впускал к себе кого попало. Многие были отсеяны на этапе бесед с Витале, который строго бдил за безопасностью босса. Если были какие-то мелкие дела, которые он способен был решить сам, то он даже не беспокоил Донни такими пустяками. Здесь собрались только люди двух категорий: либо действительно отчаянно нуждавшиеся в помощи – за какую-либо несомненно полезную ответную услугу, либо те, с кем связаться было выгодно. Все они так или иначе имели непосредственное отношение к их делу, nostra casa.

Шарлиз оделась в теплое черное кашемировое пальто и, растерев ладони, выдохнула изо рта облачко пара и легко сбежала по ступенькам к подоспевшей машине. Только вчера она могла спокойно читать во дворе (мысли ее тут же вернулись к письму – «больше не лежи на траве, я не могу работать, постоянно глядя на тебя»), а сегодня ей холодно без перчаток. Один из охранников, рослый крепыш в белой рубашке и жилете, открыл ей заднюю дверь и помог сесть.

– Здравствуй, Фредо, – ласково сказала Шарлиз. – Прости, что сегодня отвлекаю тебя от основной работы.

– Вы и есть моя основная работа, мисс Кане, – откликнулся тот, сидя за рулем. – Ну что, у вас есть предпочтения, куда отправиться?

– К сожалению, нет, – беспомощно ответила она. – Я совсем не знаю Чикаго. Единственное, куда мне нужно точно попасть, – в магазин художественных товаров на Принтерс-Роу.

– А потом к молодой мисс Мальяно, – подхватил Фредо и подмигнул ей в зеркало заднего вида, озорно и залихватски, что совсем не вязалось с его массивной фигурой, широкой бычьей шеей с несколькими складками и суровым лицом. – Сделаем, мисс Кане, все по первому классу.

Шарлиз, припав к широкому подлокотнику на двери, обтянутому кожей, проводила взглядом особняк и окна кабинета, где работал Донни. Стекла там были тонированы и прикрыты занавесями, и она никого не увидела в них, кроме отражения лужайки, отцветших и аккуратно подстриженных розовых кустов и «Мерседеса», скользящего по дороге к воротам. И конечно, она не видела самого Донни, который наблюдал за отъехавшей машиной и позволяя себе отвлечься на короткую минуту от решения, что же решить с семьей Скварчалупи. Этот вопрос они обсуждали второй день. Был бы на кону кто-то попроще, и решение тоже было бы простым, но Скварчалупи – сицилийцы, можно сказать, больше свои в Чикаго, чем кто-либо другой, и Донни не мог рубить сгоряча.

Собравшиеся в кабинете капо и Витале рассуждали, как будет лучше поступить. Задумчиво наблюдая в окно за Шарлиз, дон сказал:

– Отложим пока вопрос. На повестке много других.

Поли закурил. Фрэнк Кьяццо заметил

– Как бы они не спелись так, чтоб не вышло чего дурного, босс.

– Мы же не можем их покосить за то, что они сейчас делают, – рассудил дон, и Витале медленно кивнул, полностью соглашаясь с ним. – Мы не палачи и не негодяи. С Сарто мы знакомы очень давно. К тому же за каждым нашим шагом следят люди из ФБР.

– Мне не нравится, что они будут работать с этими Айелами, – тихо сказал Поли.

– А что ты предлагаешь сделать? – усмехнулся Донни и повернулся к нему. – Мы не в двадцать девятом году и не можем устроить им Бойню в День Святого Валентина[38]. Главное, понять, что у них с ирландцами. Фрэнки, приставь группу из надежных людей, чтобы те как надо проследили за Сарто и его перемещениями. Я хочу знать, с кем он встречается, что на этих встречах пьет и ест, с кем спит, куда отлучается со своей свалки и кого принимает там.

– Ясно, босс.

– Поли, – Донни потер висок, – на тебе Пилсен. Ты территориально ближе остальных к ним. Нужно знать, какая там обстановка. Докладывай лично мне ежедневно.

Поли кивнул. Это было разумно. По напряжению, скопившемуся в кабинете, все – Анжело, Витале, Поли и Фрэнк – почувствовали, что дон взял это дело в оборот, а значит, им предстоит много непростой работы. Возможно, очень скоро придется влезать в очень дурную историю и немного замараться.

– Я хочу, – дон сел в кресло, облокотился о стол, сложив ладони лодочкой и внимательно посмотрев на каждого, кто был в кабинете, – чтобы все было максимально тихо до тех пор, пока мы не осуществим новую поставку из Бостона. Ждем только этого. Анжело, там все на мази?

– Да, – коротко ответил тот, сидя на диване рядом с Поли. – Послезавтра я уезжаю в деловую командировку на два дня. Все списки готовы и лежат у тебя на столе, можешь проверить, там ровно девять человек, как было условлено.

– Они должны доехать до заказчика в абсолютной целости, как всегда. Насчет рейса до Калифорнии договорись с Бэтсоном, он забронирует частный самолет. В этот раз полетите прямым рейсом.

– Так даже лучше, – одобрил Анжело, которому совсем не нравилось перевозить живой груз на машинах. Частный авиаперелет было в каком-то смысле даже безопаснее провернуть, если учесть, сколько существовало рисков невзначай попасться на дороге патрулю или привлечь внимание легавых. – Только нужно будет закинуть их чем-нибудь… каким-то седативом. Снотворное здесь уже не поможет.

– Поли, реши это, – поморщился Донни. – Вы свободны. Анжело, устрой на вечер послезавтра столик в «Альтамаре», не приватный, но такой, чтобы вокруг было людно.

– Понял.

– Хорошо. А теперь можете впустить первого, – вздохнул Донни и уточнил у Витале. – Кто там у нас?

– Фред Каприкколо, – отметил Витале, открыв блокнот. – Дело у него плевое, но касается кругленькой суммы, и я решил, что оно требует вашего участия.

– Фред Каприкколо? Ресторатор из Гриктауна? – удивился Донни.

Фред Каприкколо был неаполитанцем. Дела у него шли бойко, он владел большим дорогим рестораном в развлекательном приличном районе. У него были свои преданные гости, солидная обстановка, приятное меню. Если дело касалось денег или ссуд, в чем Донни сомневался – вряд ли Каприкколо нуждался в финансовой помощи, – любой банк был бы рад оказать ему такую услугу. Нет, здесь проблема явно в другом. Его капо засобирались, Анжело тоже поднялся. Когда они вышли, в кабинете остались только дон и Витале.

– Кто там еще? – уточнил Донни, складывая в стопку деловые бумаги и аккуратно убирая их в папку. После он спрятал ее в ящик стола и запер тот на ключ, оставшийся в скважине.

– Мо Грензано, – продолжил Витале. – По поводу своего сына, Реджи.

– А что с его сыном такое, к чему я имею отношение? – меланхолично спросил Донни, откинувшись на спинку кожаного кресла и слегка ослабив узел галстука, спрятанного под жилет из плотного темно-коричневого сукна.

– Он работает на нас уже полгода, у Фрэнки, и Фрэнки хочет, чтоб он прошел посвящение: Реджи подает неплохие надежды, он нормальный малый. Мо этим недоволен. Он хотел бы обратиться к вам лично.

Донни нахмурился и цыкнул языком, но по взгляду, обращенному в сторону, Витале понял: он примет Мо Грензано, который долгие годы платил Донни хорошие деньги за «крышу». Главное только, чтобы после встречи этой дела у его сынишки не пошли хуже.

– Нина Каламаджо, вдова нашего Сэма Каламаджо, – откашлявшись, прочел Витале. – В одном из борделей Поли в Старом городе какой-то бешеный ублюдок искалечил ее родную сестру, пока та работала. Просит вашей помощи, дон.

– Ну как же без меня в этом непростом вопросе, – устало сказал Донни и поднял на Витале глаза. – Со всей этой ерундой мне нужно разбираться потому, что у нас на хвосте постоянно торчат агенты, и если мы не привезем то, что нужно, из Бостона, будут огромные проблемы…

– Последний – Луис Кларк, – мягким, извиняющимся тоном сказал Витале. – Он как раз по вопросу Айел, дон, и я подумал, что его лучше бы оставить напоследок.

– А что именно ему нужно?

– Они вербуют ребят с улиц в свою банду, босс, – тихо продолжил Витале. – И все это очень похоже на то, что они набирают солдат или осведомителей.