Они сели в машину: Шарлиз заметила, что после разговора с тем евреем Донни стал будто напряженнее и мрачнее. Она не понимала, что случилось; улыбка медленно гасла у нее на губах, и наконец, аккуратно положив букет, которым желала украсить столовую, на сиденье рядом с собой, Шарлиз спросила:

– Все хорошо?

– Да, – ответил Донни очень удивленно. Вскинув брови, он поглядел на Шарлиз, затем сжал ее пальцы в своих. – К чему ты это спросила?

– Не знаю, – она заколебалась и смутилась, – просто потому, что ты вроде бы…

«Так зол не был даже вчера», – едва не закончила она, однако вовремя прикусила язык и ничего не сказала. Донни издал «мм-гм», что-то среднее между «хорошо же» и «я все понял». Однако сам же не понял ни черта, каким образом Шарлиз умудрилась считать его настроение, хотя он всегда старался держать себя в руках – и держал при ней, даже когда узнал, что натворил поганец Коди.

Теперь ему нужно попасть домой и оттуда, с подключенного подложного номера, который устроил свой человек в телефонной компании, позвонить Поли: тот наверняка уже обо всем узнал и просто ждал его решения.

Все всегда ждали его решения.

Донни вздохнул и откинулся на спинку кресла. Шарлиз устроилась рядышком. Нет-нет, но она с тревогой смотрела на него, и вдруг его это очень повеселило: она что же, беспокоится о нем, что ли? Улыбнувшись, Донни обнял ее за плечи, привлек к себе и поцеловал в лоб.

– Заедем к Фрэнни, отдадим ей фрукты, а потом, если ты не против, все же домой, придется там поесть, – вдруг предложил он и, дождавшись, когда Шарлиз согласно кивнет, приказал Фредо. – Дуй по обводной вдоль набережной, думаю, там сейчас не будет пробок.

– О'кей, босс.

Донни и Шарлиз смотрели в окно на стремительно мелькающую голубовато-стальную реку Чикаго, любуясь ее дрожащими, зыбкими бликами и небом, почти сливающимся с поверхностью воды. Шарлиз доверчиво льнула к дону, сунув руку ему между локтем и боком. Донни вдруг попробовал вспомнить, сколько же дней прошло с ее приезда: этот был, получается, пятый? А кажется, она с ним уже так давно. Он потерял счет времени, и чем дальше она будет с ним, тем больше потеряет… Задумчиво потерев подбородок, он взглянул на девушку. Полная приятного ему удовлетворения, она глядела в окно на пролетающую чикагскую набережную, строгую и собранную, как одетый в серый костюм джентльмен, и вдруг спросил:

– У нас с тобой есть только месяц, так ведь?

Она смутилась. Зарделись щеки. Качнув плечами, Шарлиз сказала:

– Да, так и есть.

– Точнее, уже двадцать пять дней, – подытожил он. Пожевал губы. – Маловато времени.

– Смотря для чего, – она заколебалась и пояснила, почувствовав на себе его пристальный взгляд. – Иногда двадцать пять дней можно прожить очень даже хорошо. Лучше всей остальной жизни.

– Лучше остальной жизни, – эхом откликнулся он и потер подбородок. – Ты говоришь как настоящая сицилийка.

– Да? – она светло улыбнулась ему. Что бы ни предстояло Донни в ближайшее время, но в тот момент огромный груз на его душе словно бы стал немного легче от одной только этой улыбки. – Тогда я буду изрекать что-нибудь такое же почаще. Но, честное слово, это вырвалось случайно.

Донни Мальяно был прав: они действительно быстро миновали неизбежные дорожные пробки, ведь день клонился к обеду, и подъехали к трехэтажному каменному зданию с колоннами, выполненному в солидном колониальном стиле. Над белоснежной дверью красовался небольшой фронтон. Табличка на газоне, залитом тусклым чикагским солнцем, гласила, что эта территория принадлежит частной школе Вейланда. Вдоль здания росли опрятно подстриженные невысокие деревья, тополя и молодые дубы; по периметру школу окружала живая изгородь. На поле для крикета играли девочки в белоснежной спортивной форме. Они оживились и зашумели, когда сквозь кованые ворота проскользил солидный автомобиль.

Каждая ученица гадала, за кем это приехали.

Донни вышел из «Мерседеса» и подал Шарлиз руку, а потом взял пакет яблок и пакет груш. Шарлиз осмотрелась, вдохнула поглубже свежий речной воздух: школа располагалась не так далеко от Чикаго-ривер, и до нее доносились ни с чем не сравнимые запахи воды и мокрого камня.

– Пойдем, куколка, повидаемся с нашей девочкой.

– Мы не заберем ее домой?

«Домой», – усмехнулся Донни Мальяно про себя, а вслух ответил:

– Нет, дорогая. Некоторые девочки живут здесь при полном пансионе. Фрэнни тоже остается на три дня в неделю. Она вернется к выходным.

После этих слов Шарлиз почувствовала себя очень и очень странно, держа Донни под руку. Она смотрела на этих девочек в дорогой форме, на их не по годам взрослые лица и гладкие прически, и вспоминала, как ее, взрослую уже, бросили в колледже Херша, откупившись ею за долги. Потеряв родителей, она потеряла и дом. Утратив его, утратила и надежду на благополучное будущее. Между собой и этими печальными девочками богатых родителей, помещенными сюда, чтобы не путались под ногами, Шарлиз увидела странное, неприятное сходство – и опустила глаза, стараясь смотреть в траву под ногами.

Донни заметил, что она скисла, и словно бы смягчился, остановившись.

– Эй. Не вешай нос, – посоветовал он, взяв ее за подбородок, и поднял лицо так, чтоб она посмотрела ему в глаза. – Никто из нас не бросил Фрэнни, что у тебя за мысли такие?

– Откуда ты знаешь, о чем я думаю? – возразила она, хотя по спине и пробежала дрожь.

Он ведь действительно все понял. Она именно так и решила.

– Ну, скажем так, я на полставки волшебник, – усмехнулся Донни, – и умею читать чужие мысли.

«Уж скорее тогда колдун Ротбарт[37]», – машинально подумала Шарлиз и не сказала ему ни слова. Донни вздохнул.

– Фрэнни очень живая и активная, – пояснил он. – Она плачет, когда уезжает из дома, она плачет, когда уезжает отсюда домой. Здесь у нее полным-полно подружек и сплошные занятия, любимая лошадь, кузина учится с нею – дочка нашего Коди. Алессия не приемлет никаких нянь и чужих людей, но сейчас она стала более занятой: они с Ритой здорово мне помогают. Так что Фрэнни в пансионе только на время.

– Хочешь сказать, Фрэнни здесь не страдает?

– Ты думаешь, я бы оставил свою внучку в месте, где она бы страдала? – Донни прищурил левый глаз, насмешливо хмыкнув. – Я похож на такого человека, куколка? Я похож на жестокого человека?

– Нет, – совершенно не солгав, сказала Шарлиз. – Я так не думаю.

Она взаправду не считала, что он мог быть жесток к своей семье. Она видела это по его глазам, чувствовала по поступкам. Она вполне допускала, что может заблуждаться, но в любом случае верить в это не желала. Она слишком увлеклась Донни Мальяно. Она в него влюбилась.

– Ты вот настрадалась там, у себя, – продолжил он. – Я-то знаю, какие такие контракты подписывают с вами, какие обязательства и счета вам выставляют. Но у этой девочки есть родные и дом. Считай, она получает в этой школе маленькие каникулы. Отдых от своей невыносимой итальянской семейки. Ну, улыбнись! Ты что, так переживаешь за нее?

Он был поражен: она не играла, она впрямь волновалась за Фрэнни. Может, ее задело это потому, что она сама жила одинокой и была всеми брошена, по-настоящему брошена. Может, потому, что была человеком тонкой душевной организации, хотя Донни чувствовал, что это не так. Шарлиз удивляла его все больше. Двадцать пять дней казались ему все более и более ничтожным сроком.

Что он успеет с ней за это время?

Ничего! Он не успел бы и за целую жизнь насладиться ею одной!

Они прошли по заливной лужайке к крыльцу, их беспрепятственно впустили внутрь. Как раз тогда раздался переливчатый звонок. Какие-то девочки, высыпавшие в коридор, подбежали к парочке, окружив уже знакомого им мистера Мальяно, клянча что-нибудь вкусненькое и полагая, что он привез Фрэнни гостинцы, – он, посмеиваясь, раздал им яблоки. Спустя минуту или две к нему по коридору добежала и сама Фрэнни. Прильнув к дедушке, она уткнулась лицом ему в пальто и пробубнила:

– У нас сегодня конная прогулка, я никуда не поеду.

– Я и не настаиваю, – сказал Донни и присел на корточки, обняв ее. Она мигом обвила его за шею. – Просто соскучился и приехал повидать тебя.

– И я по тебе скучаю, дедушка. Привет, Шарлиз! – Фрэнни, добрая душа, обняла и ее.

– Шарлиз очень волнуется, как ты здесь.

Фрэнни уставилась на нее, вопросительно подняв брови. Шарлиз неловко кашлянула, поправила свой норковый воротник.

– По-моему, она немножко глуповата, – тихо-тихо поделилась Фрэнни и запищала, когда Донни отдал ей груши. – Мои любимые, дедушка!

– Я знаю. Угостишь подружек.

Они поговорили еще немножко о том о сем. Потом к ним вышла учительница Фрэнни, молодая и очень приятная девушка с темными волосами, забранными в узел, в опрятной темно-коричневой преподавательской форме со значком пансиона. По одному виду на нее Шарлиз могла определить, что это была не грымза, ненавидящая детей. Очень мило поболтав с учительницей о том, какие отметки получает Фрэнни, как она учится и как ей здесь живется, Донни еще раз обнялся с девочкой и распрощался с ней. Она, кажется, ничуть не переживала, что он уезжал: прижимая к себе груши, вместе со стайкой подруг она умчалась по коридору, торопясь к конюшням.

До дома Шарлиз и Донни доехали в приятном молчании. Она чувствовала, что, коснувшись Фрэнни, полезла не в свое дело, но не знала, что Донни это только польстило. Уже там, попросив ее сварить кофе, он сбросил пальто и прошел в свой кабинет. В боковом шкафчике, закрытом панелью красного дерева, Донни достал проводной телефон и, поглядев на дверь, следом за ним нашел записную черную книжку. Полистав ее, он набрал нужный номер.

Он недолго слушал гудки. Потом Поли на том конце трубки подошел к телефону.

– Поли, – Донни был очень краток. – Ты в курсе, что там случилось в «Баре 89»?

– Да.

– Хорошо. Тогда возьми на себя часть дела. Приезжайте завтра с Кодиаком на склад на Стейт-Стрит.

– Во сколько?

– Не позже обеда. Пусть ни о чем не подозревает. И ты виду не подавай: придумай какую-нибудь задачу, у тебя это ловко получается. Возьми двух своих самых надежных парней.

Поли недолго молчал в трубке и наконец осторожно спросил:

– Какого рода надежных, босс?

– Ну, – Донни откинулся на спинку кресла, – не из трепливых, и покрепче. Завтра я хочу преподать урок своему сыну.

– Это понятно. – Поли снова стал по-деловому собран. – Коди наверняка будет при оружии и при своих ребятах.

– Значит, двоих на них, двоих на него, – рассудил Донни и слегка повысил голос: – Подумай, как будет лучше. Мне нужен результат и этот сосунок на складе, один, без своих ублюдков. Он должен все понять. Сегодня я встречался с Цви и Мейером.

Кажется, это слегка обескуражило даже Поли.

– Не спрашивай, отчего эта устрица вылезла аж в итальянский квартал, – вздохнул Донни. – Ты и так все знаешь. Похоже, Коди здорово влип, так что показательную порку лучше ему устрою я, чем Мейер – у него больно рука тяжелая.

– Разумно, босс.

– Ну, раз разумно, тогда выполняй.

– Хорошо.

Они отключились, Донни опять убрал телефон на место. Посидев немного, он подумал о том, что все сделал правильно и что иного выбора у него и у Коди в общем-то нет. Никому из Пешекане не нужны проблемы с Кошер Ностра, особенно сейчас, когда в Чикаго неспокойно.

Он вышел из кабинета, прикрыл дверь и вернулся к Шарлиз. Она, повязав симпатичный бежевый фартук, хлопотала с кофе на плите и уже успела сделать фруктовый салат.

– На обед, – задумчиво сказал Донни, обнял ее за талию и отстранил от кофейника, – можно было бы отварить пасту.

– Я не особенно сильна в ней, – созналась Шарлиз.

– Спокойно! – рассмеялся он и закатал рукава рубашки. – Я силен. Но нужно приготовить томатный соус. Без него вся паста ни к черту, ясно? О, ты нарезала туда киви. Вкусно выглядит.

После легкого перекуса они взялись за готовку. Шарлиз с удовольствием наблюдала за Донни, хлопочущим на кухне: он явно кулинарил не впервой, потому что прекрасно знал, что и где лежало, и за дело принялся со сноровкой. Он сразу взял бутыль оливкового масла, три зубчика чеснока, большую головку репчатого лука, сладкого даже на вид, свежие помидоры и две банки консервированных, а также некоторые специи в баночках, извлеченные из узкого шкафчика. Для Шарлиз он отвинтил крышки и дал ей понюхать порошки, которые там были:

– Чувствуешь, пахнет свежо, сладковато?

– И очень пряно. Что это?

– Орегано. А вот это? С горечью?

– Будто бы камфорой и анисом.

– Золотце, ты почти что итальяночка, все схватываешь на лету! Это базилик. Что, ты его никогда не пробовала?

– Пробовала, думаю. Но внимания не обращала. Ну надо же… – Она покачала головой. – Мы дома почти никогда не пользовались специями.

– Отчего же?

Она пожала плечами и попробовала открыть банку консервированных помидоров: та не поддалась. Донни забрал ее. Он вмиг снял крышку, затем нашел в шкафу большую стеклянную миску и, вымыв руки, тщательно вытер их клетчатым чистым полотенцем.

– Так, теперь гляди. Сначала нарежем лук и раздавим чеснок, потом подогреем масло… нужно немного, две-три столовые ложки, – он собрал три пальца щепотью, покачивая рукой перед Шарлиз и помогая себе этим жестом, будто терпеливо втолковывая ей какую-то сложную науку, – смотря какой порции будем готовить пасту. У нас нынче порция на двоих, да?

– Да, – сказала Шарлиз, и щеки ее порозовели.

– Тогда хватит двух ложек. Найди вон там, в столовых приборах, пресс для чеснока, а я нарежу лук.

Нож в его руке легко и быстро скользил по луковице, и вскоре Донни мелко нашинковал ее почти целиком. Шарлиз тем временем едва справилась со своей головкой чеснока: прессом орудовать она умела, но этот был слишком тугим, и ей пришлось нелегко. Улыбнувшись, Донни помог ей раздавить чеснок, потом поставил на конфорку средних размеров кастрюлю – и начал учить Шарлиз:

– Здесь все смешиваешь: масло, лук, чеснок – поняла, да? И варим столько, чтобы соус аппетитно так булькал. Потом уже будем добавлять специи и все остальное. А пока помешивай, чаще помешивай его.

Она встала у плиты с деревянной ложкой и, как он велел, медленно размешивала приятного томатного цвета соус, куда Донни вскоре добавил ароматные травы. Опершись о стол возле Шарлиз так, чтобы ненароком прильнуть к ее мягкому бедру, рукой он накрыл ее ладонь с ложкой и показал, как правильно нужно мешать соус, чтобы он не собирался в комки и чтобы в нем равномерно были распределены овощи и специи. Шарлиз подозревала, что он просто хотел быть ближе к ней, и не обманулась. Очень скоро, сделав на плите самый маленький огонь, Донни принялся за саму пасту.

Наконец обед был почти готов. Донни промыл спагетти, протушил их с соусом на сковороде и поставил по белой тарелке с высокими краями себе и Шарлиз. Он пригласил ее за стол.

– Я помогу, – настояла она, но он покачал головой.

– Вот и нет, сегодня главный на кухне – я. Сиди, куколка, и наслаждайся запахами нормальной итальянской кухни. Хочешь вина? Давай выпьем немного.

Он сходил в гостиную за бутылкой, достал из буфета два бокала. Пробка была тугой, но Донни без особых трудов с нею справился. Само вино в почти что черной бутылке – рубиновое – лилось по прозрачным стенкам, как кровь. Шарлиз залюбовалась им при свете солнца, пронизывавшего всю кухню. Донни заулыбался.

– Это «Неро д'Авола», хорошее сицилийское вино. Ты его не пробовала?

Шарлиз покачала головой, деликатно сложив руки на коленях и наблюдая за тем, как Донни наливает вина и себе.

– Это такой виноградный сорт у меня на родине. Попробуй, ну-ка.

Шарлиз сделала глоток. В винах, особенно в хороших, она ничего не понимала, но это было дьявольски вкусным – и Донни рассмеялся, когда она расширила глаза:

– Оно такое… как… как… не знаю, как тебе описать.

– Как карамель с кислинкой.

– Верно, – удивилась она такому меткому сравнению.

Донни усмехнулся, провел рукой по волосам.

– У хорошего сицилийского «Неро д'Авола» вкус черной шелковицы. Если ты хотя бы раз пробовала эту ягоду, то безошибочно угадаешь, на что она похожа. Свежая, сладкая, с легким кисловатым оттенком. Это наш черный виноград. Ешь, ешь теперь, пока не остыло. Приятного аппетита, моя милая.

Шарлиз зарделась и подала ему тканевую салфетку, потянувшись через стол. Сегодня они сидели друг напротив друга. Свою салфетку она положила на колени, не желая случайно испачкать одежду. Ела она не жеманясь, с большим удовольствием. Донни подметил ее привычки и простые, но изящные манеры. Это ему понравилось.

– Ты так любишь Сицилию, – сказала Шарлиз, немного подув на горячую пасту в ложке и придерживая две другие длинные макаронины с помощью вилки. – Ты когда-нибудь бывал там?

– Да, много раз, – он улыбнулся. – Меня туда постоянно тянет.

– Почему же тогда живешь здесь?

– Здесь мой дом, – пояснил Донни и на некоторое время замолчал, жуя пасту. Затем, запив ее вином, продолжил: – Я и Чикаго люблю тоже. Лучше места для себя просто не нахожу – пока что. Быть может, когда отойду от дел, в самом деле поселюсь на Сицилии. У меня есть там особняк, очень симпатичный, со старым фонтаном снаружи, с каменным бассейном: таких сейчас не делают. Тебе бы там понравилось.

Шарлиз опустила ресницы, взволнованно глядя в тарелку. Разумеется, ей понравилось бы. Новый глоток вина дал немного времени, чтобы подумать над тем, как ему ответить.

– Как ты думаешь, – тихо сказал Донни. – Тебе могло бы там понравиться?

Они посмотрели друг на друга. После того, что с ними случилось, она не знала, к чему именно он вел. Он предлагает ей однажды сопровождать его? Он предлагает стать его любовницей? Он ничего не предлагает – и просто играет с ней? Или он имеет в виду нечто большее? Она не понимала, чего ожидать от этого мужчины, и это сводило ее с ума.

А может быть, не ожидать совершенно ничего, ведь он не давал ей клятв и обещаний. Может быть, ей стоит ответить с такой же легкостью, только лишь допуская, что однажды это может случиться?

Она заволновалась. Если бы он не значил для нее совсем ничего, она ответила бы ему даже с насмешкой, но она не хотела обидеть Донни, не желала разочаровать его. Она не знала, как сказать правильно. Она чувствовала, что он ласков с ней по-особенному, но довериться до конца не могла – без оглядки вверить ему себя было бы большой роскошью.

– Если бы ты показал мне Сицилию такой, какой знаешь, – наконец, произнесла она, – я бы полюбила ее. Кто знает, возможно, однажды – так же крепко.

Он задумчиво кивнул. Он понял все по одним только этим словам – все ее сомнения и осторожность, и отчаянно захотел вдруг, чтобы Шарлиз в нем никогда не сомневалась и вверила себя, потому что он ее никогда, никогда не предаст.

Когда с обедом было покончено, они устроились в гостиной. Он взял из кабинета какие-то бумаги и, развалившись на диване, а ноги сложив на длинную банкетку, попросил Шарлиз принести очки из его спальни – они в футляре лежали в верхнем ящике бельевого комода. Она кивнула и поспешила наверх, сдержав легкую улыбку. Ну вот, теперь у нее есть любовник, нуждающийся в очках для чтения, – хорошо же! Представив, что на это скажет Сюзан, она улыбнулась, теперь уже широко и по-настоящему. Поднявшись на второй этаж и скользнув в приоткрытую дверь спальни Донни, она заметила свои туфли у его кровати – и вдруг похолодела.

Визитная карточка! Как она могла про нее забыть!

Шарлиз подняла туфли и, растерянно обернувшись на дверь, направилась к комоду, как и сказал Донни. Открыв только верхний ящик, она быстро нашла поверх опрятно сложенных пуловеров футляр с очками и забрала его. Затем вышла из спальни и, аккуратно прикрыв дверь, забежала в свою комнату. Она задумалась, куда лучше деть туфли и стоит ли избавиться от визитки прямо сейчас, но решила, что лучше повременить с этим – и просто поставила их себе под кровать, а затем вернулась к Донни в гостиную и вручила ему очки. Он читал какие-то бумаги, задумчиво потирая подбородок, и рассеянно кивнул Шарлиз, не отрываясь от строк.

Шарлиз некоторое время сидела неподалеку от него, выпрямившись и вытянувшись, молча, но затем не сдержалась и робко спросила:

– Можно мне взять какую-нибудь книгу?

Донни поднял на нее удивленный взгляд поверх очков, кивнул и, положив руку на спинку дивана, поманил Шарлиз к себе.

– Когда выберешь, садись рядышком. Я поработаю, если не возражаешь.

– Вовсе нет.

Она выбрала на полке, спрятанной под стеклом, темно-коричневый томик, перетянутый кожей с золотым тиснением: это был Андре Моруа, «Письма незнакомке». Шарлиз присела возле Донни, но он потянулся к ней и тут же обнял за плечи и предложил устроиться поудобнее. Тогда она, поджав под себя ноги, прижалась к нему, положив на предплечье голову, и раскрыла книгу.

– Хороший выбор, – одобрил он и поморщился. – Хотя не люблю французов.

– Почему?

– Какой сицилиец их любит? – резонно сказал он, вскинув брови. Шарлиз рассмеялась.

– А кого любят сицилийцы?

– Это сложный вопрос, – уклончиво ответил Донни и весело рассмеялся.

В уголках его глаз появились глубокие лучистые морщины, глаза, словно пронизанные солнцем, поблескивали, и даже улыбка казалась доброй. Он поцеловал Шарлиз в лоб и вновь углубился в чтение, позволив сделать это и ей.

За книгой она потеряла счет времени. Моруа писал увлекательно и вел рассказ в формате писем к девушке, имени которой не раскрывал, рассуждая о природе любви и брака, о супружестве и изменах. Одно письмо – одно учение. В гостиной быстро темнело. Вскоре Донни потянулся к большой лампе черепахового цвета и включил ее. Он старательно вчитывался в свои бумаги, в толстую их кипу, скрепленную серебристым зажимом сверху, и наконец, вздохнув, сказал Шарлиз:

– Я на минуту, налью себе выпить. Что-нибудь хочешь?

– Нет.

– Хорошо.

Он отложил документы, закрыл папку, встал и, потягиваясь, неторопливо ушел на кухню, там гремя стаканами. Шарлиз покосилась на ту самую кожаную папку, закусив нижнюю губу. Ей было чертовски любопытно все это время подсмотреть в его бумаги, но он держал их таким образом, что она не могла вчитаться в шрифт, чтобы Донни этого не заметил. Единственное, что она видела, – добрую половину их занимали какие-то списки, забитые в узкие, длинные столбцы. Шарлиз поглядела на дверной проем кухни. Донни все еще возился там, она слышала звук перекладываемой посуды. Шарлиз вспомнила слова тех девушек в опере, Кэндис и… как звали вторую… Кристалл?

Не показывай ему все, что можешь показать, и не отдавай все, что можешь отдать.

Шарлиз раскрыла книгу так, что скрипнул корешок, и нарочно отвернулась от бумаг. Нет, она не станет подглядывать в них, как бы тревожно и любопытно ей ни было. Нет, она не нарушит их с Донни доверие. Он хорошо обращался с ней. Он ни разу не обидел ее. Он был с ней всегда внимателен, всегда заботлив, и он не сделал пока что ничего такого, о чем она пожалела бы, – совершенно ничего. Кроме того, он действительно нравился ей, до такой степени, что она уже тяготилась тем, что ее месяц в Чикаго пролетит так быстро. Ей хотелось бы растянуть его, как изысканное удовольствие, потому что нечто подсказывало Шарлиз: когда она вернется обратно, ей будет не хватать не столько этой роскоши, сколько его самого.

– Я все же принес тебе выпить, – сказал он, войдя в комнату, и передал Шарлиз прохладный стакан минеральной воды с лимоном и льдом.

Свой такой же он поставил на столик на салфетку и, облизнув губы, снова сел как прежде. Шарлиз с преогромным удовольствием устроилась снова у него под крылом, веселее уложив на широкое плечо голову, и Донни, взяв папку, застыл на ней взглядом, потому что прекрасно видел в узкое зеркало на кухне, что Шарлиз не подсмотрела.

* * *

Ночью поднялся сильный ветер, пошел холодный дождь, прямой, как стена. Донни был, как любой сицилиец, суеверен, и этого даже не скрывал: что там, все они были суеверны. Он курил под навесом, стоя на террасе, и, полный мыслей о прошлом, прокручивал в памяти тот день, когда Кодиака покрестили в Семью и он прошел положенный обряд. Тогда против окна комнаты, где это случилось, опустился ворон, и Донни без единого смешка со стороны остальных парней встал со своего места и отказался продолжать: на Сицилии такое пристальное внимание птицы было дурной приметой, и Донни не желал сыну такого начала. Но Кодиак лишь рассмеялся. Он сидел за столом, перед ним были серебряный кинжал и пистолет тридцать восьмого калибра, все по закону. Его палец был уже уколот иглой: оставалось только выдавить несколько капель крови.

Донни знал уже тогда, что упрямец Кодиак не встанет из-за стола только потому, что какая-то вшивая птица опустилась на его подоконник. Хоть продолби она это окно клювом, он этого не сделает. Коди был плоть от плоти Донни и собственной упрямой матери; он был американец и не собирался перенимать отцовские убеждения. Донни поджал губы, вернулся к сыну. Все тогда притихли. Все знали, что дурные предзнаменования существуют и их нужно уважать, однако Коди просто усмехнулся – и Донни продолжил крещение.

– Ты не замерз? – Шарлиз подошла к нему со спины и положила ладонь на плечо. Тотчас призраки прошлого развеялись вместе с дымом от сигареты.

Донни был одет только в распущенный шелковый халат и спальные брюки. Непогода разыгралась нешуточная: ветер низко клонил деревья, шелестел кронами, ворочал воды Мичигана вдали. Шарлиз, обняв себя за плечи, запахнулась в джемпер, и Донни ласково отослал ее в спальню. Не хватало еще, чтобы простыла.

– Докурю и приду, – сказал он, думая о том, действительно ли она сердечна с ним или просто хочет такой показаться. Но как узнать? Для этого нужно время.

Всегда и для всего нужно время, которого у него осталось слишком мало. Он угрюмо подошел к краю террасы, положил на деревянные широкие перила руки, стряхнул вниз пепел с сигареты. Расчет простой. Ему пятьдесят; ей двадцать три почти что. Разница между ними велика. Когда ей будет пятьдесят три, ему стукнет восемьдесят – если, конечно, повезет прожить так долго. Что она будет делать с ним, глубоким стариком? Будет ли счастлива? Будет ли любить его так же сильно, как сейчас, пока он молод, пока он может все, на что способен обычный здоровый мужчина, и пока он привлекателен, – если, конечно, она действительно питает к нему те теплые чувства, которые он себе внушил? Может ли он довериться ей? Он так жаждал заполучить ее, и вот она здесь, она его: сегодня он целый день наслаждался ее обществом, а до того – ее телом, ее улыбкой, ее глазами, ее смехом. Он точно знал, чего хотел, и он хотел ее, безраздельно и навсегда рядом с собой. Кроме того, что он босс Пешекане, босс во всем Чикаго – и это первостепенно, – он еще и Донован, Донован Мальяно, владеющий правом на то, чтобы тоже любить.

Теперь в его голове роились другие проблемы. Завтра будет тяжелейший день: он обязан наказать Коди. За суровый проступок и кара суровая; Донни не доставляло удовольствия делать это, но иначе было нельзя, или Кодиак навлечет на них большие беды. Отношения с Цви и еврейской группировкой и так дали трещину; бегство Джо из театра после того, как Донни разделал его на части, точно мясник – говяжью вырезку, было сродни победе, но кто, как не Мальяно, знал, что всегда самые опасные враги – проигравшие. Кроме того, парни Коди могут расслабиться, если подумают, что сыну дона все сойдет с рук. У Пешекане никому ничего не сходило с рук, никогда. Донни был справедлив, но строг, каждый в семье по старой традиции чувствовал себя не так, как ребята из Нью-Йорка, Лос-Анджелеса или Бостона: они ощущали крепкий дух братства, и Донни пытался сплотить этим же братством, ну хотя бы простой человеческой договоренностью, остальные банды между собой, за исключением ирландцев, крепких своими убеждениями. Вражда между ними была так сильна, что никакие умасливания и никакое доброе отношение тут не помогли бы: они к сотрудничеству не стремились.

В такое опасное время, как это, ему нужно окружить себя надежными людьми. Как понять, надежна ли Шарлиз? Он задумчиво затянулся, прищурившись, посмотрел сквозь деревья на серебристую кромку озера. Затем, докурив, потушил сигарету, оставил ее в стеклянной пепельнице дотлевать на дожде, вспыхивая и угасая маленькими искорками, – и вернулся в дом.

Шарлиз мирно дочитывала книгу в кресле, уложив босые ноги на пуф. Когда Донни вошел, она вскочила и исчезла в ванной, а потом быстро вынесла оттуда свежее полотенце.

Посмеиваясь, он стряхнул капли дождя с плеч халата, когда Шарлиз принялась со всем старанием растирать его полотенцем: руки, грудь, шею, лицо, живот. Встав на носочки и поворошив ладонью его короткие волосы, вставшие острыми, влажными колючками, она всмотрелась в лицо: в тяжелых немолодых чертах крылась усталость, точно он обдумывал некое важное дело и был близок к его разрешению. Шарлиз опустила ладони ему на плечи и вздрогнула: кожа была ледяной.

– Ты так заболеешь, – сказала она. Донни усмехнулся, покачал головой, но она продолжила: – Пойдем, пойдем со мной.

Она ушла в ванную, и очень скоро он услышал шум набираемой воды. Он остановился в дверях, наблюдая за Шарлиз; она наливала ванну, хлопоча над тем, чтобы вода не была холодной, и доставала полотенца, попутно разглядывая флаконы с сухой солью, шампунем и гелем после бритья.

– А у тебя есть пена? – спросила она. Донни улыбнулся.

– Я не принимаю ванны. Моюсь в душе.

– Зачем тогда она здесь есть?

Он пожал плечами.

– Когда-то ванны любила принимать моя бывшая жена. У меня на это нет времени.

– Сегодня мы его найдем? – спросила она, подойдя ближе, и пристально посмотрела ему в глаза.

Для того пришлось самой задрать подбородок.

Он не знал, в какую игру она с ним играет, и ему вдруг стало беспокойно. Возможно, потому, что она была искренна, и подспудно он это понимал, но отвык думать, что какая-то женщина может так делать не из желания получить что-то взамен. Они всегда хотели. Деньги, власть, покровительство, защиту. Всегда.

Он разделся, лег в воду, негромко вздохнул и поерзал, устраиваясь удобнее.

– Я сейчас вернусь, – тихо сказала Шарлиз.

Она вышла в комнату, приоткрыв окно и впустив свежего воздуха. Застыв возле кровати, она помедлила, думая о том, что делать дальше. Она знала, что не разденется на его глазах: у нее не хватит на это смелости. Задумчиво потянув за пуговицу джемпера, она сняла его, затем сняла и платье, и белье. Оставив все это на краешке постели аккуратно сложенным, Шарлиз задумчиво коснулась ладонью живота. В глубине ее тела поселилась странная пустота, которую она желала заполнить.

Когда она вернулась к нему нагой, он поднял на нее взгляд и улыбнулся.

– Вообще-то хорошо, что здесь есть такая большая ванна, – невинно сказал он, и Шарлиз расхохоталась. – Интересно, уместимся ли мы вдвоем?

Ей стало немного легче делать то, что она задумала: он все понимал и не стремился смутить ее. Она не ожидала, что с ним будет так легко: никаких вульгарных намеков, никакой пошлости, ничего. Он умел балансировать между тем, что хотел ее, и тем, как выражал это. Было ли это вопросом его опыта или просто деликатной чертой характера, она не знала.

Шарлиз залезла к Донни в воду, он придержал ее за руку и помог сесть между его ног. Комната быстро наполнялась влагой и паром; потянувшись к крану, Шарлиз перекрыла его, наблюдая за тем, как две капли медленно упали в воду, и по ней пошли круги. Вода обступила Шарлиз со всех сторон, покрыла собой; из-за пара легкие словно раскрылись, и стало легче дышать.

– Как часто тебе выпадают такие спокойные дни, как этот? – спросил Донни, обняв ее через грудь и прижав к своей груди.

Копчиком она хорошо чувствовала, что он хочет ее, но старалась не торопить события. Откинув затылок ему на плечо, ответила:

– Я, честно говоря, не вспомню. Давно; наверное, еще когда родители были живы. Хотя о каком спокойствии речь, когда я была еще ребенком? Тогда было просто хорошо. После того случая все осложнилось.

Он помолчал. Затем потянулся за губкой на столе, намочил ее и осторожно отжал воду на плечо Шарлиз, чтобы не замерзла. Она доверчиво прижалась – еще теснее прежнего.

– У тебя больше нет ни одного живого родственника? – Донни читал ее личное дело, но должен был спросить сам.

– К сожалению. Может, и есть какие-то дальние, но я о них не в курсе, а они не стремились приютить меня. Вдобавок мачеха быстро сообразила, куда меня определить. Она задолжала одним людям, скажем так.

– Это она засунула тебя в приют?

Шарлиз рассмеялась. Донни не смог себе признаться, но у него сжалось сердце из-за этого печального, но спокойного смешка. Шарлиз уже давно все поняла, давно со всем смирилась. Поколебавшись, она сказала правду:

– Она не чудовище, Донни. У нее просто не было другого выхода; ее вина, несомненно, в том, что она повадилась ездить с отцом в Неваду, знаешь ли, и не всегда оказывалось слишком везучей, сам понимаешь, в картах…

Он коснулся рукой ее шеи, провел вдоль всего изгиба тыльной стороной ладони. Шарлиз прильнула к этой руке, рассеянно продолжив:

– Я думаю, она постаралась сделать все так, чтобы мы с нею пострадали наименьшим образом. Если бы из нас пришли выбивать долги, что мы делали бы?

Донни пожал плечами.

– Не нужно думать о людях лучше, чем они есть. Твоя мягкость однажды может тебе навредить.

Шарлиз легонько повернулась к нему, вскинув брови.

– О чем ты?

Донни пояснил, откинувшись на спинку ванны и положив одну руку на бортик. Другой же подкреплял свои слова жестами. Шарлиз едва сдержала улыбку. В этот момент он – даже без своего дорогого костюма, а совершенно голым – выглядел как никогда итальянцем.

– Ты слишком склонна к прощению. Не будь чрезмерно добра к людям. Не пускай их всех в свое сердце. Не чувствуй себя обязанной им только потому, что они не уничтожили тебя, хотя могли бы, – если человек не ведет себя как ублюдок, это не значит, что тебе нужно целовать ему руки, понимаешь, о чем я? Долги твоей мачехи – это только ее долги. Ты думаешь: но она не родная тебе, она не обязана к тебе проявлять сострадание. Вы попали в такие обстоятельства вместе, вместе же должны из них выпутываться. Но разве такого желала бы твоя покойная мать? Разве так хотел бы твой отец? Разве так поступают с семьей, даже названой и обретенной?

От его слов у нее заныло сердце. Она болезненно прикрыла веки. Когда открыла глаза снова, он увидел в них слезы. Сколько же лет она хотела услышать это, сколько лет ей втолковывали совершенно обратное те, кто подробностей не знал: люди говорили о том, что мачеха ее поступила невероятно благородно, вдумчиво, лояльно к ней. Определила ее в дорогой платный колледж с большой перспективой! Шарлиз не должна была бороться за место под солнцем или тяжело работать без образования; она ела трижды в день, играла в лякросс, ходила на уроки риторики, пела в хоре, а потом была бы обеспечена работой. «Вы живете лучшую жизнь из возможных, – говорила ректор. – Если бы ваши благодетели были чуть менее добры к вам, вы здесь не оказались бы».

Но всякий там, изгнанный из своей семьи, лишившийся ее, проданный за долги, каждый за свои, понимал, что все это – ложь, красивый фантик, обманка, попытка оправдать свою подлость. Каждый из них ненавидел то место, хотя и понимал, что им там лучше, чем где бы то ни было в сложившихся обстоятельствах.

Где бы то ни было, кроме как дома или на свободе.

Шарлиз чувствовала себя обкраденной. Отец слишком понадеялся на свою молодую жену: он отписал ей все, надеясь, что та сможет стать поддержкой и опорой для Шарлиз до ее совершеннолетия. Вместе они неплохо ладили, когда он был жив. Возможно, так случилось поэтому… Возможно, потому, что отец был, как многие мужчины, слишком самонадеян. Он думал, что будет жить еще очень долго. Буквально – вечность.

– Я скучаю по дому, – наконец сказала она вслух то, что не говорила уже много лет, замкнувшись в себе. Голос ее дрогнул, в нем зазвенели давно подавленные слезы. Донни медленно кивнул. – Мне не хватает тех стен. Моей комнаты. Мне не хватает вида из окна. Нашей кофемашины. Моих книг. Запаха отцовских сигарет в машине. И машины тоже не хватает. Всего. У меня отняли все.

Последнее она сказала так тихо, что он едва расслышал и понял: это было не для него, а для себя. Донни коснулся ее волос и пригладил их ладонью на висках. В груди его было тесно от боли за нее: он уже все решил и сделал пометку в уме, чтобы Витале назавтра же связался с доном из Невады, с которым Донни был в хороших отношениях.

Он обхватил горло Шарлиз под самым подбородком, другую руку положил на выпуклый небольшой живот, мягко поглаживая большим пальцем чашечку пупка. Откинув ее голову дальше на свое плечо, он поцеловал ее в губы, мягко и неторопливо. Затем – в скулу. Ее глаза блестели тем печальным блеском, какой появляется как преддверие слез, которые так и не прольются, и Донни, все для себя решивший, спокойно сказал:

– Успокойся, золотко. Все будет хорошо. Прошлое иногда больно нас бьет, и вернуть то, что оно забирает, невозможно. Пожалуй, единственно верное решение – сделать так, чтобы обеспечить себе будущее, лучшее из возможных.

Шарлиз замерла. В его словах она уловила конкретный намек. Вектор, по которому он проведет ее, только если она будет достаточно умна и благоразумна. Устав быть ничьей, она вздохнула – и вздох этот был наполнен облегчением. Быть нужной тому, кого любишь, – двойная удача.

– Все, что ты потеряла, – обещал он размеренным, как метроном, хладнокровным голосом, – мы вернем.

Он склонился к ее губам снова и накрыл их своими, и Шарлиз коснулась его щеки ладонью, потянувшись навстречу. Она грелась не от горячей воды, а от тепла, исходившего от этого человека. Не оттого, что надеялась на его деньги и связи, потому что разрешила увлечься собой: она чувствовала, что это было больше, чем просто жажда ее тела, больше, чем безразличная любовная история на тридцать дней. Шарлиз поверила именно в тот момент, что Донни вмещает в себя эмоцию к ней куда более сильную, чем эгоистичное желание устроить при себе молодую любовницу.

Они углубились в поцелуй. Шарлиз льнула все теснее. Она хотела быть ближе, еще ближе, чем сейчас, примитивно, со всей горячностью желая, чтобы он заполнил собой пустоту внутри нее – и наконец оказался единым, неделимым целым. И когда Шарлиз развернулась в воде и мягко оседлала его бедра, обняв за шею, он сдерживал ее пыл своей неторопливой силой.

«Она моя, и больше она никуда не уйдет: я этому случиться не дам», – подумал он и наконец расслабился. Шарлиз пропустила его волосы сквозь пальцы и выдохнула, когда прижала его голову к своей груди, а он припал к ней, мягко вбирая в себя то одну, то другую.

«Никуда не уйдет», – повторял он, проскальзывая внутрь нее и видя, как Шарлиз расслабилась, опадая в его руках, и откинулась назад, уверенная, что он поддержит ее – и он мягко поддержал, поглаживая пальцами бархатистую спинку.

«Абсолютно никуда, ведь ей некуда идти, не к кому», – продолжал он, толкнувшись глубже. Она заломила брови, сжала пальцы на его груди, легонько царапнув кожу. От нее это было приятно. Сладко. Дьявольски хорошо. И Донни, отогнав от себя даже мысль о том, что будет завтра, позволил отдаться своей любимой и потерять от нее голову – чтобы провести этот день так и чтобы понять только одно.

Что именно он будет делать с нею дальше.

* * *

Мордовороты Поли стояли по обе стороны, и один из них так врезал Кодиаку в челюсть, что тот едва не упал.

– Какого, мать вашу… – начал он, но второй не дал ему передышки и попытался сбить с ног подсечкой. – Я тебя убью на хрен!

Поли был там же. Он завел Кодиака на старый склад завода оливкового масла под предлогом того, что здесь нужно разобраться с парочкой должников-остолопов: сделать это, что называется, без шума; Коди взял своих ребят, но при Поли уже была пара, и он сказал, что их вполне хватит. Кодиаку стоило бы насторожиться уже тогда. Он и насторожился: с чего бы это Поли печься о количестве бойцов, сопровождающих зятя?

– Дон сказал, все должно быть тихо, – пояснил Поли и поправил рукав накрахмаленной рубашки. – Ты же не думаешь, что это будет тихим, если ты и я притащим сюда по своре амбалов?

«Ох уж этот дон», – вот что недовольно подумал Коди в тот момент. Одернув свой приталенный модный пиджак, он раздраженно кивнул. Сегодня, как нарочно, он был одет с иголочки, пижон пижоном, потому что хотел потом, вечером, отправиться к Камилле. Конечно, отцу было незачем это знать, да и Поли тоже. Однако теперь, испачканный собственной кровью, он подозревал, что будет по-собачьи отлеживаться у любовницы, а не заниматься любовью по-собачьи: тут крылась большая разница.

У Поли ребята были не промах. Это кого-нибудь из парней Анжело можно было завернуть в крендель на раз: Поли же неудачников не держал, только отборных сволочей. Этих парней Коди знал в лицо: он много раз с ними выезжал на дело спина к спине, плечом к плечу, и что же? Теперь они его метелят? Одному из них он все же врезал в переносицу, и тот, кудрявый крепыш, брюнет с квадратной челюстью, облился кровью. Второму он ткнул под дых, затем развернулся и дал что есть сил ногой в живот, наблюдая за тем, как противник корчится на полу.

– Поли, – сказал Кодиак, сплюнув слюну с кровью прямо на его бойца, – лучше скажи мне, какого дьявола.

– Он сам все расскажет, – пробормотал Поли, выразительно глядя за плечо Кодиаку. В пылу драки тот и не заметил, как на склад вошли. Кодиак обернулся к Поли спиной.

Если хочет всадить в нее нож или что-то в этом роде, пусть.

Это был Донни Мальяно в сопровождении пары своих телохранителей, надежных ребят, крепких и знающих толк в том, как замесить даже такого человека, как Кодиак. Но тот слишком уповал на свою звериную силу, а главное, ярость. Стиснув зубы и откинув назад волосы, он издевательски громко сказал:

– Здравствуй, папа. Что-то ты неласково меня встречаешь. Говорят, тут должны были загасить каких-то ублюдков, а гасят почему-то меня.

– Правда?

Донни медленно шел в солнечной полутени, падавшей из приоткрытой двери, возле которой, Коди был уверен, стояли еще его люди. Спокойный, отдохнувший, он – в своем пальто, в обычной белой рубашке и черных брюках – покуривая сигарету, неторопливо приближался к сыну. За ним тянулась тонкая лента дыма, тающая под высоким складским куполом. Здесь, между огромных контейнеров и ящиков, наставленных друг на друга, Коди вдруг почувствовал себя как в западне – и сжал тяжелые кулаки.

Сколько раз он привозил сюда тех, кого отец велел убрать?

Сколько раз кто-то другой оказывался на его месте?

Он не отрывал глаз от отца; тот, кажется, нимало не беспокоился по поводу того, что Кодиак утирал рукавом рубашки кровь.

– Какого дьявола творится, отец? – резко спросил Коди. – Что стряслось? Кто-то что-то капнул тебе на мой счет? Я не понимаю, и Поли не говорит, все как взбесились. Но имей в виду, я отделал его молодчиков, и твоих отделаю тоже, потому что…

Донни затянулся так, что запали щеки, и слушал гневные речи сына. Глядел на шлем его гладких черных волос, на легкую щетину, покрывавшую красивое – как у матери – породистое лицо, на мощный разворот плеч, напряженное тело.

Донни выдохнул ленту дыма.

– Взять его.

Приказ был что выстрел. Коди почему-то обмер. Телохранители отца бросились на него, как псы, так свирепо, что Коди не смог даже ничего противопоставить им, кроме пары ударов. Его быстро свалили с ног, начали бить, пинать так, что загорелись ребра. Коди мог бы закрыться руками, свернуться в клубок, чтобы ему не так часто попадало в живот и под дых, но он все время порывался вскочить и получал все больше и больше.

– Стоп.

Донни как кнутом щелкнул: парни отступили. На их спокойных лицах не было ни единой эмоции, но на разукрашенной физиономии Кодиака пылала ярость. Он отхаркнул сгусток крови себе под ноги и, пошатываясь, встал.

– Ты понял, за что это? – медленно спросил Донни.

Поли тяжко вздохнул за его спиной, сунув руки в карманы серого плаща. Да, нелегко дону приходится с этим паскудником. Коди тряхнул головой и с вызовом бросил:

– А тебе самому невмочь меня отделать, а? Все полагаешься на своих мордоворотов?

Донни моргнул. Тотчас двое вновь набросились на Кодиака, свалив его несколькими точными, как у боксеров, ударами в лицо и живот. Коди сопротивлялся, отбивался, дрался, но он забыл, что тот, кто лежит, забиваемый несколькими людьми, обратно уже вряд ли встанет, каким бы боевым ни был. Донни прищурился, глядя на громадье контейнеров позади Поли.

– Что-то у нас этот склад простаивает, – громко сказал он. – Надо бы с ним какое дело придумать.

– Надо, босс. – Поли кивнул на его сына. – Может, с дурака хватит?

Донни пожал плечами. Щелкнул пальцами. Двое тут же отступили. Кодиак уже понял, что они явно были ребятами еще более толковыми, чем он их себе представлял, и запомнил их лица, затаив на обоих злобу. Утирая со лба кровь – а также ту, что лилась из посеченной брови, – он, отечный от ударов, промычал:

– Это из-за тех сукиных детей, из-за тех евреев? Ты велел отодрать меня, потому что сдрейфил перед Отто и…

Донни шагнул к сыну. Его ребята не сделали ни движения: дон не дал на это добро. В один только этот шаг он вместил столько порыва, что Коди побелел и заткнулся, подавшись назад, но отец вдруг склонился к нему, сгреб рукой в перчатке прямо за горло – и поднял, поднял в воздух, держа навытяжку перед собой! Коди был крепок и высок, он был молод, он мог бы дернуться, ударить отца… но сила взгляда Донни Мальяно была таковой, что Кодиак не способен был даже пальцем пошевелить. Он смотрел в эти бледные зеленые глаза, в лишенные всяких красок губы, и ощутил себя ребенком, мальчишкой, пылью, ничем перед этим человеком.

– Да, сосунок, – низко сказал Донни. – Мне не нужны проблемы с этими людьми, но я приказал отодрать тебя, ублюдок, потому что ты нарушил мой приказ. Ты нарушил приказ своего дона, в Семье такое не прощается. Ты – часть Семьи. Что я сделал бы с любым парнем, который так самовольно пошел бы стрелять в члена другой банды в обход моего слова? Этот идиот был бы уже мертв!

Он разжал пальцы, и Коди рухнул ему под ноги, хватая ртом воздух. Над кадыком остались четкие следы отцовских длинных пальцев – и отпечаток его перстня с мизинца. Донни Мальяно навис над ним. Глаза его бешено горели.

В то мгновение Коди безо всяких обиняков понял, что его жизнь висит на волоске.

– Подымайся! – рявкнул Донни. – И пошел прочь, щенок. Поли за тобой присмотрит. Явишься в понедельник: до конца выходных не желаю тебя видеть.

Коди в его модном костюме била крупная дрожь. Он как бы отстраненно слушал его слова. В тот момент он даже не был уверен, что этот человек взаправду был его кровным отцом.

– Вон.

Те, кто бил Коди, помогли ему встать и выволокли его из ангара. Поли подошел к своему боссу. Покачав головой, посмотрел на сигарету, которую тот откинул: она дымилась на бетонном полу.

– Сегодня оставь его в покое, – хмуро велел Донни. Поли поднес к его губам новую сигарету, затем поднес и зажигалку. – Следи за ним, незаметно. Хотя нет, нынче не надо, он все равно это увидит и взбесится. Сейчас он обгадился от страха. Попозже возненавидит меня.

– Это было нужно, – с пониманием сказал Поли. – Видит Бог, малец переступил черту.

– Пока еще нет, – беспокойно произнес Донни. – Нам надо куда-то отослать его, и побыстрее. Чтобы он жил в другом месте, занимался другим делом от нашей семьи.

– Он метит на твое место, – мудро намекнул Поли. – Прости мне такие слова.

– Я не слепой, вижу сам. Я в его возрасте тоже жаждал власти. Потом уже понял: получив ее, взвалил на свои плечи невыносимое бремя, но Коди этого не поймет, да и время уже не то. – Он мрачно вздохнул. – Думай, куда его деть, Поли. Я тоже подумаю. А пока пусть придет в себя. Пусть вспомнит, твою мать, кто его босс.