Когда Рите Мальяно было только шесть, на папу совершили покушение.

Оно было далеко не первым – разве что в жизни самой Риты, и она слышала это слово, тихо сказанное в стенах дома мамой, передаваемое из уст в уста между взрослыми гостями папы, между Фрэнки, которого любила, и Поли, которого боялась. Анжело и Коди небрежно перебрасывались им между собой, словно это ничего не значило, – «покушение, это было покушение, и его едва не достали в этот раз»: они просто повторяли за взрослыми то, что у них подслушали, но лишь друг с другом. Если бы кто-то, кроме малышки Риты, услышал это, братьев ждала бы серьезная взбучка.

Тогда Донни Мальяно прострелили легкое. Две пули попали в торс, в мягкие ткани, просто прошли по касательной мимо органов – удивительно даже, там все так плотно устроено, что не угодить в печень, желудок или легкое почти невозможно. Две других пули угодили в шею и в бедро. Его телохранителя убили моментально; сам Донни был целью посложнее. Если бы не его молниеносная реакция, с которой он бросился на людной улице за чей-то старенький «Форд», припаркованный на обочине, он был бы уже мертв, а так, будучи в больнице под круглосуточным надзором подкупленных докторов, выкарабкивался из смертной бездны, потому что ему было не время умирать. Ему было только тридцать лет, в то время они с семьей жили в Нью-Йорке, и Донни, боевой капо при собственном отце, мог истечь кровью прямо на улице, в сорокаградусную жару возле трущоб, но его парни все организовали очень быстро. Они держались за Донни Мальяно и верили, что именно он должен стать преемником босса – и однажды станет им.

Если бы они потеряли его в той войне, все было бы кончено, и семью Мальяно размазали бы по стене в два счета.

Рита помнила темные коридоры старого дома, коричневые резные панели на стенах и анфилады комнат, и столбы света, в которых кружилась пыль. Помнила небольшие окна, убранные бархатными шторами. За всеми дверьми, казавшимися такой маленькой девочке почти бесконечными, звучали беспокойные голоса. Семья лишилась, пусть только на время, своего лучшего бойца: мать Риты, Кэтрин Мальяно, дрожала от страха за мужа. Она была беременна, на маленьком сроке, и Донни об этом пока не знал. Сердце Кэтрин гулко отстукивало в груди, как отбойный молоток. Она должна была заботиться о своей семье, но в тот миг ей казалось, что у нее из-под ног выбили землю. А Рита – Рита слышала, как она плачет в прачечной, заперев дверь, и почему-то запомнила тот день днем почти что смерти папы.

Тогда она поняла, хоть ей никто и не объяснял этого, что он мог уйти и никогда больше не вернуться. Никто не говорил об этом с Ритой, всю свою короткую жизнь полагавшей, что папа – неизменная переменная в ее жизни, что он, обожавший ее, баловавший, делавший для нее абсолютно все, что она только пожелает, будет рядом всегда.

Нет, не будет.

Папа казался ей непобедимым титаном. Атласом, державшим мир на своих плечах. Человеком, подчиняющим себе все вокруг. Его все слушались, дома его все любили; он был улыбчив и весел, а лед в глазах предназначался всегда кому-то другому, но не детям – и тем более не Рите. Он пестовал свое дитя, носил ее на руках, как младенца, кутал в кружева летом и меха зимой, ворковал с нею так любовно, что многие поражались подобной сильной, нерушимой любви между отцом и дочерью. Он приносил ей чудесные игрушки, возвращаясь с работы; даже когда он уставал, даже когда день был дьявольски плох, он радовался, переступая порог дома, потому что маленький ангел Рита Мальяно, расставив ручки в стороны, бежала ему навстречу, и он подхватывал ее, темноволосую, в бархатном платьице, на руки и прижимал к груди так, чтобы под пальто она не чувствовала жесткой кобуры с пистолетом.

– А что у меня есть для моей малышки Риты, – говорил он хрипловатым басистым голосом, и девочка замирала.

Он доставал из-за пазухи куколку, или леденец, или апельсин, или золотой наперсток, или фальшивый бриллиант, сиявший всеми гранями искусственного блеска, и Рита целовала отца в щеку, чаще – гладко выбритую, реже, после нескольких дней отлучки из дома – покрытую тонкой и острой, как наждак, щетиной. Обласкав свою любимицу, он не забывал про других детей; Донни относится к удивительному типу тех отцов, которые не просто одинаково сильно любят каждое свое чадо, но умеют эту любовь выразить и показать. Десятилетний Анжело, вернувшийся в Чикаго с Сицилии и только в этом возрасте начавший периодически жить с отцом, был поражен, как сильно его умеют любить, как нежно и тонко могут выразить это – простыми поступками, мягкими посулами, притом Донни всегда был с детьми, когда надо, строг, и его авторитет казался всем непререкаем. И хотя Анжело дома, в той семье, где он рос и воспитывался, было чудесно, и он любил мать и отчима, но такого слепого обожания, как к Донни, не испытывал. Это был уже осознанный выбор ребенка, сотворившего себе кумира. Но никто из детей Мальяно не мог пожаловаться, что Донни любит кого-то больше, а кого-то меньше. То, что он пестовал Риту, было понимаемо всеми остальными и воспринималось с нежностью: они и сами с удовольствием тискали и баловали ее, и она была младшенькой, и самой маленькой, и все ее любили.

Но, пожалуй, так, как отец, ее не любил никто, и это чувство было глубоко взаимным все детство.

Пока однажды Рита не выросла.

У себя в квартире тем утром она отменила плановый визит к врачу, искренно ненавидя каждый из них потому, что врача этого за большие деньги ей нанял отец, и тот, кажется, делал все, чтобы мистеру Мальяно угодить. Она понимала: он делал это из благих побуждений, из заботы о ней. Да. Именно так. И ничего, кроме благодарности, она, казалось бы, не должна была испытывать, но черт возьми! Она уже не девочка и способна сама распоряжаться своей жизнью!

Рита швырнула на стол клетчатую салфетку, на которую всегда ставила только что вымытую посуду, не желая, чтобы с нее на столешницу стекала вода; руки дрожали, Рита оперлась ими о край раковины, одним резким жестом включила воду. Она все еще думала о том, что вчерашней ночью, перед сном, сказал ей Карл.

– Почему бы нам не уехать отсюда? – вот такими были его слова.

Рита непонимающе подняла голову от каталога художественной галереи «Аксель»: она весь вечер внимательно пролистывала его, чтобы понять, какого плана работы потребуются, чтобы там выставляться. Теперь же, удивленно взглянув на Карла, потянулась за кремом на прикроватной тумбочке и не торопясь наложила его на руки.

– Боюсь, весь твой отпуск мы просидим в Чикаго, – ответила она. – Сумасшедший папин доктор назначил мне на третий триместр столько всего… Боже, он чрезмерно усердствует со всеми этими УЗИ, анализами, сдачей крови…

– Я не о том, – раздраженно откликнулся Карл и снял наручные часы, положив их в ящик тумбочки со своей стороны. – Я имею в виду – уехать вообще. Из Чикаго.

Рита в недоумении вскинула брови, так и застыв с кремом, не до конца впитавшимся в кожу. Просто ни дать ни взять неподвижная статуя.

– Жить в другом городе. Я об этом, – продолжил Карл и, расстегивая на ходу рубашку, ушел в ванную, больше ничего не сказав.

Все то время, пока он мылся, Рита нервно слушала новости по телевизору, поздний выпуск, хотя телевидение не любила и считала его инструментом республиканской пропаганды. Теперь же, бездумно пялясь в экран, Рита думала о том, что ответит Карлу.

Он ведь не в первый раз говорил о переезде.

Сразу после свадьбы он мог получить место в Нью-Йорке, хорошее, прибыльное место в сытной кормушке филиала адвокатской конторы, где работал, но Донни Мальяно встал стеной – нет, никакого Нью-Йорка, моя дочь не будет там жить. Он поставил Карлу ультиматум, невзирая на то, что дочь рвалась вслед за мужем и поддерживала его идею, но в действительности противостоять отцу не могла; видя, как разгневана и расстроена Рита, Донни пытался умаслить Карла, обещая, что найдет ему более достойную по оплате и проектам работенку или немного потолкует с его начальником – в конце концов, Карл трудится у них уже столько лет на должности штатного юриста, должно же когда-то состояться повышение? Но Карл грезил Нью-Йорком: он мечтал там жить, он видел большие контракты, он был честолюбив и желал прорваться в высшую политическую лигу через сотрудничество с ними, и ему казалось, что Большое Яблоко полностью раскроет его способности и их с Ритой жизнь будет совсем другой.

Не то что здесь, под бдительным надзором ее бандита-папаши.

Карл хотел уехать не в последнюю очередь из-за Донни Мальяно, и Рита понимала это, как понимала и простую вещь: покинуть Чикаго, тем более переселиться в Нью-Йорк, где у отца сплошные враги, будет невозможно. И сколько бы Карл ни говорил ей о том, какие перспективы ждали бы ее там, как молодую талантливую художницу, и как бы ни соблазнял ее тем духом свободы, который она ощутит, когда окажется за пять сотен миль от отца и его семейки, похожей своей любовью на спрута, обвивающего щупальцами свою жертву, Рита понимала, что это невозможно. Похоже, Карл все еще не сознавал этой простой данности, такой же обыденной для Риты, как восход солнца – пускай восход этот был ей неприятен.

В их небольшой, но стильно обставленной квартирке было шумно: соседи устроили пятничную вечеринку, и звуки ее – музыка, гуд человеческих голосов и вспышки смеха – нет-нет да доносились из-за стены. Карл недовольно покосился на жену. Он вышел из душа уже полностью одетым, в пижамных штанах и рубашке, и едва ли заметил на себе задумчивый взгляд Риты. Карл здорово подурнел. Он похудел в последние пару месяцев: одежда болталась на нем, под глазами залегли тени усталости, на макушке появилась первая залысина. В коллегии он много трудился, ему передавали самых проблемных и сложных клиентов, поскольку он сам снискал себе репутацию правдоруба и человека, занимающегося только теми, за кого не брался больше никто.

Сегодня после работы Карл уже не впервые не пошел домой вот так сразу, а заскочил в один из баров по дороге – он никогда не останавливался в каком-то конкретном, ему везде виделась слежка, он ощущал в своей жизни незримое присутствие жутковатой семейки Риты, и, взяв себе мартини, долго цедил его за стойкой. В баре к нему никто не лез: он не был похож на парня, готового подцепить кого-нибудь на ночь, и на парня в поисках тоже не тянул. Карл Вудхаус был тем, кем был: до смерти уставшим и измученным постоянными тревогами евреем-адвокатишкой, которого дьявольски утомляло все в собственной жизни, от некогда любимой, но теперь чрезмерно обременительной работы, до жены, и без того утомительные отношения с которой походили на срезанный цветок в стеклянной вазе с мутной водой.

Он пил и думал о будущем – не далеком, вовсе нет, а о том, которое ждало его уже на следующий день, спустя несколько холодных ночных часов. В квартиру ему не хотелось возвращаться. Он в тот вечер торчал в баре дольше обычного, испытывая душевные терзания, не сравнимые ни с чем, что чувствовал до тех пор: он упускал свои возможности, хотя был слишком амбициозен, и это его невыразимо терзало.

Одного из его коллег, Эвана Тейлора, переманили бостонские конкуренты. В Бостоне Эваном быстро занялись демократические ставленники, которые хотели в этом году увеличить свое присутствие в сенате. Особенно громким было бостонское дело, связанное с обвинениями политику Фрэнку Меркьюри от «левых» в том, что он якобы злоупотреблял своими должностными обязанностями и отмывал деньги с предвыборной кампании, которая запланирована на следующий год. Зная, что каждый из тех республиканцев, кто обвинял Меркьюри, был тесно связан в сотрудничестве с американской мафией, и берет взятки, и отмывает деньги ничуть не меньшие, чем со строительного и развлекательного бизнеса, Карл пришел в ярость. Он мог разделать их всех, как орешек. Он мог выиграть это дело, даже не особенно шевелясь. Он сделал бы это блестяще – и его бы заметили, протащили куда следует, он наконец стал бы тем, кем хотел, – солидным адвокатом с громким именем, а не гробил бы свой талант и способности во второсортной конторе с продажным шефом, лизоблюдствующим перед настоящим мафиозо. Мафиозо! Боже! Мафиозо, который был его тестем!

Вот это и убивало Карла. Самое ироничное, что Риту он выбрал себе в жены отчасти потому, что она сама по духу на него походила, а вдобавок принадлежала к семье, из-под гнета которой ее надо было как-то вытащить. Настоящее испытание для Карла. Он повстречался с ней на митинге против преступлений финансовой элиты. Она стояла с плакатом «СКОЛЬКО СТОИТ КОСТЮМ КАЖДОГО ФЕДЕРАЛА? НАЗОВИТЕ ЦЕНУ», с головой, убранной под платок, в темных очках, в джинсах и простой кофточке, тоненькая и худенькая, под промозглым ветром, и выкрикивала слова протеста вместе с остальными у высотки Делового Центра. Карл был там же, с посланием, очень напоминавшим текст Риты, но в более едкой форме, и в теплом пальто. Он, как джентльмен, пожертвовал его этой смелой девушке. Сперва пальто она отвергла, но позже, когда их задержали копы, все-таки приняла. Правда, очень скоро Карл оказался и без пальто, и без девушки – за нее быстро внесли залог и выпустили.

Когда она нашла в кармане одолженного пальто его визитку с рабочим телефоном, они встретились снова, а потом еще и еще, и Карл, узнав только спустя полгода, чьей дочерью была Рита Мальяно, назвавшаяся ему сперва фамилией матери – Броди, себе не поверил. Принадлежность к семье Мальяно могла сказать достаточно человеку, хоть немного знакомому с кругом лиц, которые всегда пусть незримо, но присутствовали во всех политических, юридических и криминальных конфликтах Чикаго.

Об Анастазии Доноване Мальяно ходили разные слухи, и не сказать чтобы очень однозначные. Периодически его имя мелькало в газетах. Он был меценатом и порядочным бизнесменом с одной стороны – и неоднократно, по слухам, обвинялся в своей связи с преступным миром. Особо смелые журналисты писали о том, что он типичный представитель американо-сицилийской мафии, обосновавшийся прямо в их городе, но подобные статьи и люди, копавшие под Донни Мальяно, исчезали из Чикаго с завидной оперативностью, и мало-помалу о нем почти прекратили писать то, за что можно было плохо кончить.

Для Карла это был этакий крестовый поход, повод для резонанса, которого ему в жизни не хватало. Это был удивительный шанс на миллион. Сама Рита, безусловно, поразила его, пойдя против властного отца и своей семьи, но еще удивительнее было получить возможность стать супругом дочери Донована Мальяно, пользоваться своею властью над ней, воспитывать в ней человека иного порядка, чем хотел папаша-гангстер. Однако теперь, спустя несколько лет брака, сидя здесь, в захудалом баре с бокалом дешевого мартини, он понимал, что идеологически противостоять мафии, прикрываясь дочерью дона, было ошибкой: его и Риту дон прижал к ногтю, только и всего. Каким, в сущности, молоденьким глупцом он тогда был.

В мелочах Карл, уведший Риту из семьи, по-прежнему мог принимать самостоятельные решения – но не в глобальных вопросах. Он мог сказать, что не хочет обедать с ее семьей, или критиковал при доне католическую церковь и духовенство, зная, что тот очень набожен – как все убийцы и преступники, или отказывал ему в помощи, хотя зарабатывал Карл немного и очень злился, что доходы Риты превышают его собственные. Он понимал: ее картины так успешны не потому, что она особенно талантлива, а потому, что отец исподволь устраивал ей выставки, и потому, что экспонированные полотна приобретали люди, которым картины Риты Мальяно попросту разрекламировали, навязали. Втюхали. Карл знал: если он скажет такое Рите, она разъярится. Возможно, она хорошо понимала, что причины ее успеха кроются в отцовской помощи, но спустя годы работы полагала, что сумела сделать свое имя узнаваемым и без папаши теперь уж точно не пропадет.

Карл усмехнулся в бокал. Ну да ну да, держи карман шире.

А теперь вот Рита беременна, и Донни Мальяно вмешивается даже в это дело, лезет между супругами, оплачивает и врача, и женскую консультацию, и практически все медицинские расходы, и дает денег на дорогие покупки, ведь теперь траты у супругов Вудхаус увеличились, а дальше будет только хуже. Отец пытался продавить Риту на жалость: в такой маленькой квартире, как ваша, твердил он, где поставить кроватку для ребенка и пеленальный столик? Малышу нужно место, нужен воздух. И зачем страдать здесь, в загазованном городском центре, если – только пожелай – и я распоряжусь, чтобы один из моих домов в глубине территории близ Мичигана стал вашим. В конце концов, говорил он, я не намерен лезть в вашу жизнь: просто будьте благоразумны, примите помощь, она же от души, я же твой отец и дедушка будущего внука, Рита, только и всего!

Карл дьявольски устал от всего этого. Он вел деловую переписку с адвокатской конторой «Гэмбон и Сыновья» уже второй месяц и намеревался ответить согласием на предложение переехать в Нью-Йорк. В тот вечер он выпил больше положенного на самую малость, чтобы набраться храбрости и сказать Рите то, что должен был.

И вернувшись домой, он сказал.

«Почему бы нам не уехать отсюда? Жить в другом городе? Насовсем».

И теперь, наутро после несостоявшегося разговора, прерванного тем, что Карл, так и не дождавшись ответа, лег на своей половине кровати, отвернулся от жены и уснул, Рита осталась в квартире одна.

Внезапно к ней, не успевшей даже переодеться из простенького домашнего платья, кто-то позвонил в дверь. Она изумилась: кого же это пропустил консьерж? Или, может, что-то понадобилось соседям? Отставив в сторону кофейник, Рита, на ходу вытирая руки полотенцем, несколько раздраженно прошла в коридор, взглянула в крохотный глазок и изумилась.

Шарлиз? Шарлиз Кане была там?

Едва ли веря себе, Рита открыла. Да, точно она, и нужно сказать – прекрасно выглядит, не чета той бледной напуганной девушке, которую она видела несколько дней назад. Она была прекрасно одета, не то что при встрече или в тот день, когда они выбирались с Алессией в магазин: впрочем, возможно, дело было вовсе не в одежде, подумала Рита, тем не менее отмечая ее длинную дорогую юбку из мягкой замши и водолазку такой тонкой шерсти и так тесно облегающую мягкое тело и большие груди, что она казалась даже полупрозрачной, и все – глубокого коричневого цвета, и в тон им высокие, в складку, красивые сапоги.

Нет, наряды ни при чем. Что-то изменилось в ней самой.

В ее покруглевшем и похорошевшем румяном лице появился неясный Рите покой, прежняя мягкая женственность движений обрела тягучую плавность. Особенные перемены касались ее глаз. Во взгляде было что-то, чего Рита понять не могла: непонятное сияние, искорки у зрачков, блики на темной радужке – неясное, смутное ощущение счастливого довольства. Она вся сияла. Рита не могла понять сперва причины этих перемен: ей в голову не могло прийти, что женщина может так светиться оттого, что влюблена, потому что она была уверена – в ее отца влюбиться невозможно.

Людей таких, как он, это чувство обходит стороной и не касается, как здоровый – прокаженного.

– Доброе утро, – дружелюбно сказала Шарлиз. Она держала бумажный пакет без этикетки. – Алессия попросила меня забрать твои краски, а Фредо подвез. Прости, что заявилась без предупреждения.

– Не беда, – пробормотала Рита. – Входи.

Ей ужасно не хотелось впускать Шарлиз в свою квартирку, но деваться было некуда: не могла же она выставить ее. Приняв отрешенный вид и стараясь под маской холодности спрятать свою досаду оттого, что в жизни отца – а значит, в ее жизни тоже – появилась вот такая Шарлиз Кане, объект не красящей Донни Мальяно страсти, Рита велела повесить пальто на спинку стула, поставленного для удобства в угол, и провела девушку на кухню, напоказ заперев двери в спальню и выключив в гостиной свет. Шарлиз за ее спиной неловко сжала плечи. Прием был несладким: может, ей стоило просто оставить краски и уйти?

– Располагайся, – сказала Рита. – Хочешь кофе?

– Не откажусь. А куда положить твои краски?

– Куда хочешь. Оставь на столе. Хотя нет, дай сперва на них взгляну.

Рита отобрала пакет и небрежно развернула сверток внутри него, ножиком для масла разрезав бечеву, перевязывавшую коробку. Бумагу она бросила на пол, пакет скомкала и смахнула в сторону. Шарлиз, старавшаяся доставить пакет как можно опрятнее, почувствовала себя мерзко. Внутри коробки оказался ряд баночек с недостающими Рите цветами, которые требовались ей для работы. Шарлиз с любопытством вытянула шею.

– Какие красивые, – восхитилась она и скользнула взглядом по кухне, зацепившись за абстрактное черно-серебристое полотно на стене. Несколько художественных мазков, полос и линий составляли все, что было изображено на нем, – ни пейзажа, ни натюрморта, ни портрета. Шарлиз сразу припечатала голосом Донни Мальяно: какая-то пачкотня, но не решилась сказать это вслух. – А это твоя работа?

– Нет, – хмыкнула Рита. – Это Жан Базен.

Шарлиз вежливо склонила голову, не представляя, кто это – имя ей ни о чем не говорило, и предложила свою помощь. Рита поморщилась.

– Не нужно. Я сама. Лучше присядь.

Шарлиз опустилась за стеклянный стол, устроившись в модном неглубоком кресле, и дождалась, когда Рита угостит ее кофе, налитым в изящную стеклянную кружечку. Он сильно отдавал горечью и каким-то новым кисловатым, цитрусовым привкусом, от которого Шарлиз только затошнило. Рита беспечно села напротив, поправив платье на остро-округлом, особенно выделившимся на фоне ее худобы, животе.

– А что же сама Алессия? Почему не приехала?

– У нее много дел, – пояснила Шарлиз, – а меня все равно подвез Фредо, так что…

– О, – Рита состроила жалостное выражение лица, – ты уже уезжаешь к себе в Массачусетс? Счастливого пути.

Шарлиз загадочно блеснула глазами, кажущимися угольными в половинчатой тьме кухни, полуприкрытой жалюзи. Устроившись удобнее в неудобном кресле, деликатно сложив руки на подлокотнике и вдруг напомнив Рите большую холеную кошку, она мягко ответила:

– В Пенсильванию. Нет, пока не уезжаю.

Между ними повисла острая, почти искрящаяся разрядами крохотных молний тишина. Две женщины – одна открыто раздражалась из-за другой, вторая теперь поняла, что была презираема – глядели друг на друга вскользь, пили кофе и думали о том, что обе по воле случая оказались наедине, а так жизнь вряд ли столкнула бы их, и еще менее вероятно они бы разговорились.

– Донни попросил меня немного прогуляться, – продолжила Шарлиз с той же уязвляющей небрежностью, с которой Рита разворачивала аккуратно доставленные краски.

– Дай угадаю, – усмехнулась Рита. – Наверняка заклинал поразвлечь себя какими-нибудь ненужными тратами, чтобы отмотаться.

– Все мужчины заклинают так, – парировала Шарлиз, придерживая кончиками пальцев свою кружку и вдыхая ароматный цитрусово-кофейный пар, выстилающий гладкими запотевшими участками ее высокие скулы и цветущие теплым румянцем щеки. – Если не могут как-то иначе удовлетворить женщину своей компанией, потому что заняты.

– Он часто бывает занят, – заметила Рита. – Для отца работа – вторая семья, понимаешь ли. Так что будь готова к тому, чтобы частенько обходиться вот так, одной. Впрочем, ты здесь ненадолго, так что, возможно, эта информация тебе ни к чему.

Шарлиз ничего не ответила на это. Она легко улыбнулась, опустив ресницы, чтобы от Риты укрылся весь тот гнев, который ее обуял, – но вообще, что неверного та сказала? Шарлиз помнила свое место и больше положенного на себя не брала.

– Не обижайся на меня, – вдруг сказала Рита и улыбнулась. – Я говорю беззлобно.

– Даже не думаю: все в порядке.

Но по лицу ее было ясно, что все не в порядке. Рита здорово ее задела.

А Шарлиз тоже задела Риту, одним только своим видом задела – разодета, притом явно на подачки отца, приехала в дорогом пальто на тачке с Фредо – незнакомка, женщина на одну ночь, молодая хищница. Сперва Рита подумала, она наивная и глупая и долго здесь не продержится. Все оказалось совсем не так. Алессия отправила ее по личному делу, и это значило, что Шарлиз умудрилась втереться ей в доверие. Отец ее развлекает почем зря. Да какого черта? Сама мысль о том, что он сделает Шарлиз своей любовницей, претила Рите, которая относилась к таким девушкам презрительно. Все те, кто выстилался перед мужчинами ради каких-либо благ, были, по ее мнению, женщинами, предпочитающими легкомысленно обманываться надеждой на счастливую и безмятежную жизнь под сильным крылом, охотницами на все готовое, искательницами простой и легкой жизни. Теми же проститутками, только оценивающими свою работу гораздо дороже, только уважающими себя еще меньше, потому что первые шли в эту жуткую профессию хотя бы не по своей воле, а ввиду разных обстоятельств. Во всем этом тем не менее Рита винила только мужчин – и, даже невзлюбив Шарлиз, понимала, что из-за нее еще больше презирает отца. Мало того, что он гангстер, бандит, страшный человек, идущий на подкуп власти и влияющий на то, чтобы общество стало еще более корыстным, жестоким и бесчестным, мало того, что его подчиненные способны на любую подлость, так он теперь еще и повеса, сластолюбец, который отвратительнейшим образом буквально купил себе молодую любовницу.

Шарлиз все понимала, Донни все понимал – и за одно это Рита ненавидела их обоих, впрочем, думая вдобавок, что Шарлиз спит с ним денег ради, на самом деле брезгуя ее престарелым отцом. И это сжигало Риту изнутри: она из-за него будет посмешищем!

– Ты пишешь здесь? – вдруг спросила Шарлиз, так резко переведя тему, что Рита даже растерялась. – Свои картины, я имею в виду.

– Нет, – осторожно ответила та. – У нас слишком мало места. У меня студия в пяти минутах ходьбы, вон там, вверх по улице.

– Это потрясающе, – Шарлиз покачала головой. – Я восхищаюсь такими людьми, как ты.

– Вот как? – Рита иронично улыбнулась.

Она полагала, это очередной способ Шарлиз к ней подлизаться. Та сидела с невозмутимым лицом, все так же кошачьи изящно облокотившись о подлокотник.

– Действительно восхищаюсь, – сказала Шарлиз. – У тебя прекрасная работа, муж, ты ждешь ребенка. У тебя любящая большая семья. У тебя отличный вкус, и ты занимаешься творчеством, на котором можешь заработать. Знаешь, для этого нужен особенный художественный талант. Лично я такими талантами не обладаю.

– Зато из тебя мог бы выйти неплохой дипломат, – тонко подметила Рита. – В искусстве умасливания и лести, кажется, ты дока.

Шарлиз рассмеялась, притом вполне искренне.

– Вполне возможно, – одобрила она, – жаль только, политикой я не интересуюсь, а в колледже нас готовят к простой роли вышколенной прислуги.

– Если задаться целью, все возможно. И лучше так, через тернии, – сощурилась Рита, – а может, через трудности и лишения, потому что порой короткий путь, который считаешь бескровным и легким, бывает самым длинным.

Шарлиз вежливо кивнула. Она понимала, к чему клонит Рита и на какую тему постоянно пытается перевести их разговор, и это ее быстро утомило. Она не собиралась оправдываться перед ней и набиваться ей в хорошие друзья. Отчасти Рита Вудхаус, Мальяно в девичестве, была права. Шарлиз не знала, что ее ждет дальше, и пока что жила эти дни, как в какой-то странной сказке, изъятая из обстоятельств собственной жизни. Очень скоро, напоминала она себе так часто, как могла, сказка эта кончится, а пока она может наслаждаться ею, сколько будет отведено времени. В одном только Рита ее раздражала: Донни Мальяно действительно нравился Шарлиз слишком сильно, чтобы она просто пользовалась им. И совершенно злило ее отношение Риты к отцу: пренебрежительное, такое, словно ей претило, что Донни – все еще привлекательный мужчина, который имеет право на любовь и личную жизнь. Шарлиз чувствовала: это была лишь эгоистичная жажда обладания им единолично, как жажда внимания от избалованного ребенка, и в то же время, желая этого, Рита отталкивала Донни от себя, потому что хотела стряхнуть оковы его порой чрезмерной заботы.

Вот же парадокс. Будь только моим, не принадлежи больше никому, не имей права на личную жизнь – но не доставай меня, не контролируй, отстань, исчезни из моей жизни, изменись! Измени себя полностью и будь тем, кем я могла бы гордиться, даже если это разрушит всю твою жизнь. Об одном этом Шарлиз было больно думать. Тот, кто тебя любит, никогда не потребует таких перемен: он знает, что ты такой, каков есть. Все прочее, все эти игры с обществом, поощряющим или наказующим, желание соответствовать ему и своим сомнительным идеалам, возведенным в абсолют – детская, детская инфантильная дурость… стесняться своего родителя, презирать его, ненавидеть, когда он трепещет над тобой, когда обеспечил тебя всем, что ты пожелаешь. Да где была бы со своими картинами эта Рита Мальяно, если б не ее отец? Шарлиз, потерявшую всю семью и достаток, вдруг затошнило. Эта чистенькая хромированная кухня со стеклянным столом и дурной мазней на стене, над которой все прочие модные и передовые гости Риты охают и ахают от восторга, взбесила ее.

– А что знаешь о лишениях ты? – спросила она, едва склонив вбок голову и улыбнувшись. Было в ее лице что-то такое – странное, жестокое, непримиримое, – от чего Рита вздрогнула. – Разве у тебя они были? Разве ты чего-то лишалась? Надеюсь, что нет, – добавила она мягче, но Рита так и застыла на месте. – Про лишения, самодисциплину, преодоление через трудности очень складно говорят те, кто сам мало что преодолевал. Возможно, тебе повезло больше, чем мне: я рада, что в двадцать шесть ты всего добилась. Ведь, как я уже говорила, семья у тебя замечательная. Прости. Фредо ждет. Может, и вправду мне стоит поторопиться. Может, мне скоро действительно придется уехать к себе в Масса… ой, то есть в Пенсильванию.

Она отодвинула кофе и встала, улыбнулась Рите, не глядя ей в глаза – мельком, вполоборота, к счастью своему, не заметив лица, перекошенного от гнева, ведь она уколола дочку Мальяно в самую больную точку из возможных, сказав: все, что ты имеешь, у тебя только благодаря отцу, чьей любовью и вниманием ты так бездарно помыкаешь.

И Рита, пробормотав «спасибо за краски», прошла за Шарлиз в коридор. Та разлюбезно с ней распрощалась, надела пальто и вышла за дверь. Шарлиз Кане не успела даже выйти в вестибюль, а Рита уже набрала номер Витале.

Пришлось немного подождать: были длинные гудки, никто не брал трубку. Затем наконец-то ее сняли, Шарлиз сразу узнала сухой, деловой тон консильери.

– Вито, – сказала она, бросив краски на письменный стол. – Послушай, папа сейчас дома? О. Прекрасно. Вито, милый, прошу, поговори с ним, я бы хотела встретиться. Не то чтобы срочно… нет, не с ребенком. Я подъеду, куда он скажет. Хорошо? Спасибо. Да, спасибо. До встречи.

* * *

Шарлиз совершенно не хотела никуда ехать после такой встречи; впрочем, она знала, что это было полезно, отрезвляюще, болезненно необходимо. Кажется, только этим утром она радовалась розам, подаренным мужчиной, в которого влюбилась. Выйдя из вестибюля новомодного многоэтажного дома и поправив воротник, она взглянула на свое отражение – и пусть мельком, но ужаснулась тому, каким злым, каким жестоким было ее лицо. Лучше всего Шарлиз умела носить маски, когда это требовалось; то, что Донни сперва сумел прочесть ее, застал ее врасплох, было обусловлено тем, что она в первые дни чувствовала себя потерянной и не знала, как ей себя вести, что делать, чего ждать. Пообвыкнувшись, она взялась за дело.

Она стала собой: умной, спокойной и сметливой.

К тому же только сейчас Шарлиз начала вспоминать, кем была до того, как попала в колледж, где сперва просто теряла дни, один за другим, в безразличном выполнении всех команд и дисциплин, потому что боль потери, предательство отца, лишившего ее всех законных притязаний на наследство, страх перед кредиторами из Невады, отчаяние, неизбывная забота о своем туманном будущем и копошение во всех мелочных трудностях, без цели, без надежды, без каких-либо сильных чувств, были для нее худшим ядом, отравлявшим все существование. Она словно забыла, какой была, а теперь постепенно вспоминала, что значит быть Кане: обладать чувством собственного достоинства, знать себе цену, держать спину прямой, даже если по ней бьют палкой. Все это из нее не вытравить несколькими годами отчаянного выживания в пансионе. Оказавшись среди Мальяно, Шарлиз быстро обрела себя снова.

И теперь, уязвленная словами Риты, быстро справилась с собой и спрятала глубоко под маску доброжелательного безразличия все чувства.

Она села в «Мерседес». Фредо, куривший возле машины, придержал ей дверь, потом втоптал окурок носком дорогого начищенного ботинка и сел за руль.

Он поглядел на Шарлиз в зеркало заднего вида. Она выглядела спокойной и тихой, и ему в голову не пришло, что там, в квартире Риты, между девушками произошел неприятный разговор.

– Куда теперь, мисс Кане? – вежливо поинтересовался он.

Шарлиз задумалась. Особенного настроения развлекать себя не было, тем более теперь. Как бы она ни держалась на людях, но себе-то могла признаться в том, что выслушивать все это от Риты было слишком неприятно. Отвернувшись к окну, она сказала:

– Куда угодно, Фред. Или куда посчитаешь нужным сам.

Он странно смолк, притих. Поглядел еще раз в зеркало на свою пассажирку. Он знал, что женщина эта была дону Мальяно странно дорога: теперь, кажется, оставшись совершенно одна, она расстроилась или растерялась. Впрочем, по ней не скажешь: держалась Шарлиз невозмутимо.

Положив большую смуглую ладонь на спинку кресла, Фред тяжело развернулся к ней и с добродушной улыбкой кивнул.

– Мне дали конкретные указания, мисс. И поверьте, ничто не развеивает женскую тоску лучше, чем бесцельная покупка какой-нибудь ненужной ерунды. Моя сестра постоянно это проворачивала.

– Теперь уже этого не любит? – не повернувшись к нему, тихо спросила Шарлиз.

Фред усмехнулся, опустил взгляд. В глазах его появился на мгновение, только лишь на короткое мгновение влажный взгляд, но он быстро с собой совладал:

– Она в больнице, и денежки идут на другое, так-то. Но Господь свидетель, когда она была здорова, всегда поднимала себе настроение тем, что просаживала все, что я ей давал. Скажу честно, мне это нравилось. Я ее чертовски люблю. Так уж вышло, что у нас никого нет, кроме друг друга, вот и держимся вместе.

Шарлиз взглянула на него, заломив брови. Губы защипало, за глазами начало жечь. Поправив волосы и поерзав на месте, она слушала Фредо, еще не зная, что этого человека можно смело назвать невезучим: он терял всех людей, которые были ему дороги, и так случалось с раннего детства. И именно поэтому он и попал к Мальяно в семью, искренне считая своего дона, несмотря на почти что равное количество прожитых лет, по статусу своему кем-то настолько близким, что тот заменил Фредо фигуру отца. Теперь он наблюдал за тем, как утекают дни жизни родной сестры.

Он знал, что от имени дона Мальяно Витале распорядился дать ему все, что требовалось для ее лечения. Так поступали только с членами семьи, и Фредо был одним из них. Теперь он делал одолжение дону, который лично просил его не просто присмотреть за Шарлиз Кане.

– Пусть будет веселой, – задумчиво сказал он. – Пусть будет счастливой. Ни в чем ей не отказывай: отвези, куда захочет, пусть тратит деньги, пусть развлечется, как-нибудь подумает, чем обставить комнату, свою или какую угодно другую в особняке, – словом, пусть почувствует себя дома. Только приглядывай за ней, чтоб не попала в беду. Несколько лет у Херша ее сделали забитой и пришибленной. Я хочу вернуть ее. Посмотреть, какой она была.

– Понял, босс, – простодушно кивнул тогда Фредо. – Сделаю все по высшей марке.

И он сделал. Тихонько заместив ее боль своей, ласково предложил поехать на улицу Ист-Оук: там можно и прогуляться, и зайти в несколько магазинов, и пообедать.

– Вы, должно быть, обязательно проголодаетесь после того, как нахóдитесь, – говорил Фредо, заводя машину.

Мотор едва слышно, но басовито заурчал, «Мерседес» мягко выкатил на дорогу. Шарлиз снова отвернулась к окну, глядя на серую улицу, серые дома и серую дорогу, на холодный и отстраненный Чикаго, на людей, торопящихся по своим делам. Никто не знал ее, и она никого не знала тоже. И вдали от Донни Мальяно, почувствовав себя снова одинокой, она сделалась беспокойной.

* * *

Донни курил «Карелиас и сыновья», которые Витале заботливо сунул ему в карман пальто: огнем его угостил Джонни Роско – его Донни сделал своим водителем на замену Фредо. Никому другому, кроме Фредо, он бы не доверил Шарлиз, так что сам натаскивал Джонни и глядел на него как на замену Фредо в принципе, и пока что парень его устраивал.

Неразговорчивый, хладнокровный, с живым смышленным взглядом и непробиваемый на эмоции, помимо того, что хороший специалист, – такие люди всегда нужны. Велев Роско ждать за углом на улице, Донни вошел в безлюдный в это время ресторанчик «Дженнетт и Джорджетта», совершенно не такой роскошный, как «Вест Луп», но с хорошей кухней и уютным залом. По обыкновению он сел подальше от окон, повинуясь инстинкту опытного, закаленного годами жизненного опыта хищника, и стал ждать дочь. Была бы его воля, и он послал бы за ней своего человека. К сожалению, Рита выросла и потребовала, чтобы отец отстал от нее со всей этой заботой. Ладно, ее дело. Сам-то Донни прекрасно понимал, что в условиях последних лет его семью никто не тронет, но все же… все же ему было бы спокойнее, будь Рита под контролем.

Ее машина – темно-синий «Бьюик» – остановилась на другой стороне от ресторана. Рита перебежала через дорогу, запахиваясь в короткую бирюзовую курточку, подпоясанную широким ремнем из лаковой кожи. Золотая пряжка поблескивала над животом, который таким образом Рита подчеркнула. Волосы ее были убраны под берет. Донни, прищурившись, затянулся в последний раз перед тем, как потушить сигарету: при Рите он не курил, все же она беременна. Он наблюдал за ее уверенным широким шагом, за тем, как она элегантно прошлась до его столика и опустилась напротив, не сняв куртки.

Донни смотрел на нее, задумчиво прикидывая, сколько не виделся с Ритой вот так, лицом к лицу. Два месяца? Два с половиной? После первого УЗИ она его избегала. Не хотела, чтобы он докучал ей? Но он не докучал, он заботился о ней. Донни выпрямился, вздохнул, сложил руки в замок. Он легонько откинулся на спинку кресла. Полуприкрыв глаза тяжелыми веками, сказал со всей теплотой:

– А вы растете, милая. Совсем быстро растете.

Рита подняла на него быстрый взгляд, затем поправила пряжку ремня и стянула тонкие перчатки в тон куртке, бросив их на стол.

– Ты хотела меня видеть, – спокойно продолжил Донни. – Просила приехать, и вот я здесь. Что случилось?

– Почему ты сразу решил, будто что-то случилось?

– Потому что ты не обращаешься ко мне просто так. Что-то обязательно должно произойти, чтобы моя девочка наконец захотела увидеться со мной.

Рита усмехнулась, качая головой, и сняла берет. Темные волосы рассыпались по ее плечам. Зачесав их пальцами назад, она облизнула губы, помолчала. Донни чуть склонил голову вбок, с теплом и любовью глядя на взрослую дочь. Он не представлял, зачем она встретилась с ним, оторвала от работы, с которой он вмиг покончил, чтобы увидеться с нею. Может, ей что-то нужно. Может, хочет попросить денег. Может, решила уйти от своего слюнтяя. Может, ей требуется помощь с организацией новой выставки, хотя этим постоянно занят Витале, так что Донни в процессе даже не участвует: это была рутинная работа.

– С тобой регулярно хочет видеться совсем другая девочка, – наконец сказала Рита, и Донни вдруг все понял.

Он разочарованно посмурнел; улыбка сошла с его губ, но медленно и не до конца – так, осталась, как легонькая кривая усмешка. Ну как же он не догадался.

– Что ты будешь есть? – спросил он, подавшись вперед, и положил руки на стол. – Здесь неплохо готовят. Можем пообедать.

– Я забежала буквально на пару минут.

– А я нет. – Донни немного сгорбился. – Приехать с Голд-Кост сюда, в центр, – это не скататься из соседнего квартала, милая. Так что, раз уж мы здесь встретились, давай пообедаем как отец и дочь. Давай проведем время как положено.

Поджав губы, Рита смолчала. Донни взглядом нашел официанта. Тот был уже давно наготове: он просто ждал, когда важный гость подаст ему знак.

Донни взял пасту, Рита – салат из свеклы с медовой горчицей и стакан минеральной воды. Сухо кашлянув в кулак, Донни устроился в кресле, задумчиво глядя поверх головы Риты. Он сорвался сюда по одному только посвисту, приехал, желая встретиться с дочерью, которую не видел так давно, – а она сидит напротив, отстраненная и холодная, листает страницы меню, хотя официант уже давно отошел от их столика. Листает, просто чтобы не разговаривать с отцом лишний раз.

– У тебя были ко мне какие-то вопросы, – мягко заметил Донни и ослабил верхнюю пуговицу на рубашке. – Витале так сказал.

– Да. Были. Только это не вопросы. Скорее просьба.

Она отложила меню в сторону, задумчиво и долго поглядела на отца. Затем сказала:

– Сегодня ко мне приезжала твоя любовница. Привезла краски.

Донни вскинул брови, не перебивая и внимательно слушая дочь. Он положил локти на ручки кресла, соединив вместе указательные пальцы и сплетя остальные. Взгляд его был холоден и бесстрастен, и Рита вдруг подумала: вот таким он и предстает перед всеми своими просителями – не человек, а почти что мраморная статуя с застывшим взглядом.

– Знаешь, я бы предпочла не пересекаться с нею так часто, – продолжила Рита, продолжая наблюдать за отцом. На лице его не дрогнул ни один мускул. Он все так же слушал ее – и смотрел прямо в лицо, в глаза. – Понимаю, ее об этом попросила Алессия. Но мне это было неприятно. Потом, Витале попросил сопроводить ее по дому… и ты навязал мне ее общество тогда, на прогулке… Понимаешь, если каждая твоя пассия начнет лезть в мою жизнь, мне это вряд ли понравится. И я бы не хотела, чтобы эта тоже лезла.

Донни выслушал, медленно кивая. Задумчиво опустил глаза. Потом вновь взглянул на дочь, уже смолкнувшую.

– Это все? – спросил он после паузы.

Рита смутилась. От отца она ожидала несколько иной реакции. Он всегда был с нею ласков и заботлив, на все ее выходки реагировал более эмоционально и редко когда был таким… чужим.

– Полагаю, да.

– Хорошо. – Он казался предельно спокоен. – Если это все, давай теперь обедать. Я очень проголодался, честно говоря. Вот, кстати, и нашу еду несут.

Рита застыла, уязвленная. И это все? Ни объяснений, никаких извинений, ни обиды, ни гнева, ни стыда? Он так и будет обедать при ней, есть свою чертову пасту, даже не пряча глаз? Перед ним поставили тарелку; вторую опустили перед Ритой. Сглотнув в горле ком, девушка пристально, не отрываясь глядела на отца, спокойнехонько взявшегося за приборы. Вместе с тем он ровным голосом попросил официанта принести ему бокал белого полусладкого.

– Один момент, мистер Мальяно, – того как ветром сдуло. Донни принялся за обед.

– Ты не хочешь обсудить это со мной?

Пожав плечами, Донни обтекаемо ответил:

– Я же выслушал тебя. Полагаю, ты сорвала меня с рабочего места, чтобы я вопреки своим принципам примчался к тебе, бросив все свои дела на Вито и Анжело, потому что знала – я не смогу иначе. К тому же ты заранее не озвучила повод нашей встречи. Я, честно говоря, думал, что повод будет более… веским.

– Я хотела сказать, что мне это не нравится, – тихо произнесла Рита. – То, что происходит с твоей жизнью.

Донни с холодной улыбкой посмотрел на нее, словно ожидая, что будет дальше. Рита запнулась, смолкла. Подождав немного, уже менее уверенно продолжила:

– Просто постарайся сделать так, чтобы до конца ее пребывания здесь мы с ней не встречались, папа. Пожалуйста.

Донни молча ел. Ему принесли вино: он запил им пасту, промокнул губы салфеткой, затем кивнул и снова взялся за еду. Рита поерзала. Почему он молчит? Должен же он, в самом деле, сказать хоть что-то?

Прожевав и проглотив, он действительно сказал, откинувшись на спинку кресла:

– Кажется, своих детей я все-таки воспитал дурно, если они имеют право указывать мне, кого водить в собственный дом, а кого нет. Что с тобой, Рита? – Его глаза казались двумя льдинками. Таких глаз и такого их выражения у отца она никогда прежде не видела. – Я могу понять Коди: он несдержанный дурак, и он всегда был таким. В нем много хороших качеств, но не интеллект и деликатность, честное слово. Однако ты меня разочаровала.

Рита несмело ухмыльнулась:

– Это ты мне говоришь, папа? Про разочарование? Ты понимаешь, как все это выглядит? Этот твой роман? – Она всплеснула руками. – Спроси кого хочешь: она годится тебе в дочери. Да это смешно.

– Надеюсь, ты сказала все, что хотела, – заметил он, и ухмылка сама сошла с губ Риты. – Лучше поешь, здесь очень вкусно готовят.

– Ты меня будто совсем не слушаешь, – сощурилась она и сердито продолжила. – Неужели ты думаешь, что ей нужно от тебя что-то другое, кроме твоих денег…

Донни поставил бокал с вином на прежнее место. Стеклянная ножка стукнула о столешницу громче положенного. Он поднял на дочь долгий, предостерегающий взгляд.

– Я слышу больше, чем хотел бы, – жестко сказал он. – Тебе сейчас стоит подумать о том, что и кому ты говоришь. А Шарлиз – Шарлиз совершенно не место в твоих мыслях. Ты не хочешь с нею видеться? Прекрасно, я учту твое желание, но может статься и так, что тебе придется делать это.

Рита недоуменно нахмурилась.

– Что такое? – усмехнулся ее отец. – У тебя удивленное лицо. Но ты же не можешь не приезжать в родной дом или не видеться со мной. А если выйдет так, что Шарлиз останется здесь, на Голд-Кост? Останется насовсем?

– Да это же сплошной фарс. Зачем она тебе?

– Зачем люди нужны друг другу, зачем живут вместе, зачем дают клятвы и обещания, становятся парой? Возможно, потому что, питают теплые чувства. Потому, что расставаться не хотят.

– Ты с ней или она с тобой? – Она покачала головой. – Ох, папа, наивен же ты, если думаешь, что ей нужен как мужчина.

– А ты думаешь, я ей нужен как подружка? – с наигранной забавной кокетливостью спросил он, состряпав елейный вид.

– Перестань дурачиться! – вспылила Рита. – Ей от тебя нужно, чтобы ты ее лелеял и холил!

– И я буду, поверь мне. – Он приложил ладонь к груди и усмехнулся. – Если так решу.

Рита разочарованно опустила столовые приборы.

– Так продолжаться не может. Что скажет мама, когда узнает о ней? Что скажут мои друзья?! Ты подумал об этом? Они поднимут меня на смех!

– Мне жаль, – пробормотал Донни и пожал плечами, сунув в рот пасту. – Но она дорога мне.

– Она не может быть тебе дорога! – с вызовом сказала Рита и блеснула глазами.

– Что же, по-твоему, мне тогда делать?

– Тебе нужно бросить ее и наконец… – Рита запнулась, и очень вовремя.

Наконец – что? Остепениться? Смириться со своим одиночеством? Жить одному? Знать свое место? Она прикусила язык, заметив, как отцовское лицо заволокла темная пелена. Он медленно подался вперед, так что Рита ощутила, как дрогнул стол под его весом.

– Ты указываешь мне, как поступить? С кем встречаться? Кого любить? С кем спать? – голос его был тих, но страшен. – Ты считаешь, что можешь это делать? Контролировать меня? Приказывать мне?

– Я не… – она смешалась, спуталась, сжалась, отец давно не говорил с нею так. И давно не был таким на ее глазах: только с чужими, не с ней. – Конечно, нет, но… это взаправду смешно, ты смешон!

– Когда двое людей выбирают друг друга, любят друг друга – это смешно? – он выразительно поднял брови.

– Нет, но… Боже, папа. Ты не любишь ее. Ты… Господи, о чем мы говорим сейчас? Об этой девке?

– Мы говорим о том, что тебя однозначно не касается.

Рита шумно вздохнула, прижав ладонь ко лбу:

– Я не хочу, чтобы в глазах всех остальных ты стал посмешищем. Только представь, ты и она, бродяжка-сиротка из колледжа, будущая прислуга! Это же…

– Она не бродяжка, – возразил Донни, сузив глаза. – Да, Шарлиз сирота, у нее никого нет, но разве это говорит о ней дурно? А! Может быть, те, перед кем ты так стараешься выслужиться, действительно хотят внушить тебе, что мой личный выбор делает меня смешным? Но поверь, лучше я буду трижды смешон, чем единожды глуп настолько, чтобы потерять хорошего человека ради чьего-то мнимого одобрения. Подумай над этим уроком, Рита. Тебе не помешало бы усвоить его.

Он отодвинул от себя тарелку с недоеденной пастой, поморщился.

– Меня от этого уже тошнит. Пожалуй, я неважно себя чувствую здесь, среди этих прекрасных порядочных людей. Лучше бы мне вернуться домой, в свою клетку, где меня и следует держать, если у тебя нет действительно важных вопросов ко мне. Или просьб.

Рита покраснела. Отец понимал все, что она чувствует, все, что она о нем думает, и в тот момент она ощутила себя не просто уязвленной, но и застигнутой с поличным.

– Я ничего не имела в виду. Но она мне не нравится, я ей не доверяю, и я просто хотела, чтобы ты…

Он уже встал, положил салфетку на стол, покачал головой:

– Неужели ты думаешь, что я люблю тебя так слепо, что готов по щелчку стать тем, кем ты меня видишь, – престарелой, отжившей свое, бесчувственной рухлядью? Или бросить ту, кто не нравится тебе, уже взрослой женщине, самой – практически матери? Или ты думаешь, что можешь мною так помыкать? Рита. Ты всегда была такой умной девочкой. Я разочарован.

– Она здесь никто, – вспыхнула Рита. – А мы уже ссоримся из-за нее.

– Она не никто для меня, – бросил Донни. – А ты хочешь, чтобы все было только по-твоему.

– Но все же ее ты оставил, – тихо сказала Рита и исподлобья взглянула на отца. – А ко мне приехал, стоило только попросить.

Донни дрогнул, уколотый этой шпилькой в самое сердце, и так оно было в самом деле – она ткнула его в больное, она указала на его место, все же нашла его слабость. Но он промолчал.

Только, набросив пальто, улыбнулся вместо ответа так весело, молодцевато, озорно, словно не было никаких лет у него за спиной, а лицо его, освещенное вспышкой жестокой, холодной ярости, поистратило вмиг весь свой сдерживаемый покой – а затем Донни Мальяно молча вышел, не сказав больше ничего.

* * *

Кутаясь в пальто и пряча руки под перчатками, Шарлиз, не привыкшая к сырому чикагскому холоду, шла по Ист-Оук: одной из самых фешенебельных улиц, где располагались дорогие рестораны, офисы и магазины, минимальные чеки в которых превышали стандартную среднестатистическую месячную зарплату по городу. Фредо, оставив машину на парковке, где за ней согласился присмотреть его хороший знакомый – у Пешекане они были везде, – сопровождал ее, время от времени тихо, но тяжко вздыхая: такое времяпровождение было для него хуже плохого, но деваться некуда, приказ есть приказ.

К тому же Шарлиз действительно нравилась ему, и он с интересом наблюдал за тем, как спокойно она прогуливается мимо витрин, любуясь архитектурой старой улицы.

Спустя час ходьбы порядком уставший и вспотевший как следует Фредо, отдуваясь, спросил у Шарлиз:

– И все же, мисс Кане – вам разве ничуточки не хочется куда-нибудь зайти?

– Не то чтобы очень, – откликнулась она. – Просто на Голд-Кост пройтись некуда, а я очень люблю пешие прогулки.

– Какое несчастье, – выдохнул Фредо и обмахнулся воротником пальто. – Я как раз в последнее время чаще бывал за рулем.

Шарлиз рассмеялась, остановилась: она шла немного впереди Фредо, но теперь обождала его и, с симпатией взглянув, ласково сказала:

– Вообще-то мистер Мальяно велел мне присмотреть вечерний наряд. Так что, может быть, действительно стоит куда-нибудь заглянуть.

– Это очень здравая мысль, – ободрился Фредо, вытирая потное лицо платком. – Только вы уж простите, я в этих делах ничего не соображаю, так что посоветовать хорошего места не могу.

– Здесь есть магазин, в который я хотела бы заглянуть, – заметила Шарлиз. – Пойдемте, это недалеко.

– Слава богу. Слава богу.

Постукивая невысокими каблуками, очень скоро она вошла в бутик Валентино, попросив Фредо остаться снаружи: тот был благоразумен и понимал, что вряд ли с ним возле двери кто-то внутри навредит Шарлиз. Чувствуя, что она просто хочет побыть одна, и подмечая ее глубокую, почти что печальную задумчивость, он послушался и только открыл перед ней дверь.

В витринах, разделенных черными рамами, застыли роскошно разодетые деревянные манекены. Наряженные от туфелек до шляпок, они смотрелись практически как люди и были поставлены в модельные позы: Шарлиз, помедлив и засмотревшись на них, прошла сквозь стеклянный портик и, напоследок ободряюще улыбнувшись Фредо, опустила воротник пальто, поднятый из-за холода.

Ее тут же встретили девушки в строгой черно-белой форме с красивыми шелковыми платками, повязанными на шеях. В такой непогожий день в их магазине было почти совсем пусто, и две из них с радостью направили все свое внимание на единственную клиентку, одетую с большим вкусом и очевидно дорого.

Шарлиз медленно осматривалась, попутно отвечая на деликатно задаваемые, уточняющие вопросы своих сопроводительниц. Впервые ли мисс в их магазине? Не желает ли она отдохнуть и выпить чаю, кофе или шампанского? Может быть, она угостится шоколадом и свежей клубникой – для клиентов у них предусмотрены закуски…

«Клубника осенью, – машинально подумала Шарлиз и легко улыбнулась. – Действительно, чему здесь удивляться. Эти люди живут по совершенно иным законам времени и пространства, не то что я. Впрочем, когда-то и меня бы это совсем не удивило».

От размышлений ее оторвал новый вопрос: быть может, она пожелает взглянуть на последнюю коллекцию маэстро Гаравани «от кутюр»…

– Это как раз то, что нужно, – задумчиво сказала Шарлиз и добавила. – Но на повседневное я бы тоже посмотрела.

– Разумеется, мисс. Лео вас проводит.

– Пожалуйста, следуйте за мной, – попросила ее улыбчивая брюнетка, и Шарлиз, расстегнув пальто и сняв перчатки, прошла в соседний большой зал.

Обстановка магазина несколько напомнила ей ту элегантную, но простую и непринужденную атмосферу южной Италии, которая царила на более строгом и «формальном» первом этаже особняка Мальяно. Те же золотисто-коричневые тона, похожий дорогой паркет, деревянные панно и невычурная меблировка: все сдержанно, богато, с достоинством. Шарлиз, ободрившись, сняла пальто, которое у нее тут же забрали, и присела в кресло, перед которым на низкий журнальный столик из каленого стекла в деревянной широкой раме ей поставили чашечку черного кофе и перламутровую десертную тарелку с крупной клубникой, политой шоколадным соусом. Она неторопливо дождалась, когда девушки принесут ей несколько нарядов на оценку, и из показанного десятка комплектов оставила платье, юбку и брючный костюм.

Постепенно, отдыхая здесь, в мягком, теплом свете огромных футуристичных ламп, выгодно сочетавшихся с классической обстановкой, наслаждаясь кофе и покоем, Шарлиз отрешалась от всех неприятностей, которые испытала совсем недавно. Каждому человеку нужен отдых: облокотившись о ручки кресла и любуясь богатством тканей, цветов и кропотливой вышивки, девушка выбирала себе наряды, как того и просил ее любовник – или покровитель, пусть даже временный? – и старалась радоваться тому, что имела прямо сейчас, хотя на душе скребли кошки, а отчего, понимать сейчас не желала.

Наконец, неторопливо выбрав несколько подходящих нарядов, Шарлиз поднялась, чтобы пройти за услужливой Лео в примерочную и поглядеть в них на себя. Вместе с простыми повседневными вещами, пришедшимися Шарлиз по вкусу, были и чехлы с двумя вечерними платьями, к которым предстояло подобрать комплект верхней одежды и обувь. Впрочем, с этим трудностей не предвиделось: к ним подразумевался определенный тандем, другое дело, что выбрать – более скромный или эффектный наряд… Вдруг Шарлиз, почти дойдя до примерочной комнаты, остановилась и замерла, глядя в темный зал, окунувшийся в черные и коричневые тона. Свет, достаточный для того, чтобы разглядеть представленную там одежду, казался весьма сдержанным и тусклым. До ноздрей Шарлиз донесся тонкий запах пачули и бергамота, табака и дорогой кожи.

Она, завороженная увиденным, неторопливо направилась в тот зал.

– Мисс Кане, – вежливо, но несколько растерянно позвала ее Лео. – Здесь представлена мужская коллекция.

– Да, – мягко и спокойно ответила Шарлиз. – Я догадалась.

Оказавшись там, она укуталась в ощущение несравнимого покоя. Почувствовала себя почти в его объятиях, практически дома. По одному только взгляду на статные деревянные манекены в позах менее постановочных Шарлиз поняла, что Донни Мальяно предпочитал носить некоторые костюмы, пошитые в Доме Валентино: она это видела по их крою, по качеству ткани и цветам, по мельчайшим деталям, бросавшимся в глаза, вроде графитово-серой строчки по гладкому шелку, по пуговицам с галочкой V, вышитой двумя нитками в центре, – уж Шарлиз ли не знать, как они выглядят, когда она не единожды их расстегивала. Она мучительно втянула в ноздри запах, услышав в нем отголоски того, чем пах человек, к которому она привязалась, и прошлась вдоль стеллажа, где на деревянных вешалках, покрытых бархатом, были представлены костюмы разных оттенков и мастей.

– Вы хотели бы выбрать что-либо в подарок? – вежливо спросила Лео, неотступно последовавшая за ней.

– Да, – задумчиво сказала та. – Может быть… Не знаю, я хотела бы пока что просто посмотреть.

– Как скажете, мисс.

Она с огромным удовольствием разглядывала костюмы и рубашки, «двойки» и «тройки», черные гладкие смокинги и старомодные двубортные пиджаки для тех, кто предпочитал мужественную классику. Она любовалась предметами, бывшими частью мира Донни Мальяно, а значит, тем, что хотя бы немного, но принадлежало ему – и чем Шарлиз могла безнаказанно любоваться. Она рассматривала стройные ряды лакированных туфель и кожаные ремни с серебряными пряжками. Едва заметно, робко касаясь их, или костюмного рукава, или словно невзначай пробуя на ощупь рубашку, она думала о человеке, который так ее озаботил. Погрузившись в волшебный мир бархатной полутьмы, она даже не заметила, что в зале был кто-то еще: архитектура его располагала к приватности, однако Шарлиз все же уловила женский голос:

– Нет, он не наденет это: он носит только шелк, ну или шерсть, но тоньше, гораздо тоньше этой! И сюда однозначно не подойдет кремовая рубашка. Уберите ее совсем.

За этим последовал терпеливый вздох и чей-то тихий ответ. Мимо Шарлиз из-за деревянной колонны, украшенной зеркалами, стремительно прошла девушка в униформе: она бережно несла пару костюмов, явно не угодив запросам своей клиентки. Шарлиз, покосившись вбок, заметила ее тонкую фигуру и светлую, почти платиновую голову: волосы были убраны под кожаную ленту, она носила модное лаковое пальто.

Шарлиз стремительно отвернулась, заметив, что незнакомка стояла возле такого же зеркала и, похоже, могла заметить ее взгляд. Это было бы неловко.

Некоторое время они бродили по залу, не пересекаясь, но все же настал такой момент, когда две женщины встретились у одного из стеллажей. Шарлиз задумчиво выбирала галстуки, разложенные под стеклом, решив сделать Донни какой-нибудь небольшой, приятный подарок, раз уж она все равно здесь и он разрешил ей потратить сколько-то денег на себя и свои желания. Она желает порадовать его! Женщина – Шарлиз дала бы ей от тридцати до тридцати пяти лет, и выглядела она роскошно и очень ухоженно – небрежно перебирала ремни, повешенные на стойку. А затем снова вздохнула:

– Терпеть не могу, когда все делают так долго. Что же мне здесь, провести весь день?

Шарлиз украдкой бросила взгляды вправо и влево: кажется, никого, кроме нее и незнакомки, в зале не было. Минутой назад она отпустила Лео, попросив ту принести в примерочную воды. Незнакомка усмехнулась:

– В этом месте всегда так дурно обслуживают. Но, кажется, вам-то полегче, чем мне. Выбрать галстук как-никак не так муторно, как выбрать костюм.

Шарлиз убедилась: обращаются точно к ней, и вежливо ответила:

– Кажется, вы точно знаете, что ищете.

– Разумеется! – Та закатила глаза, улыбнулась. – Когда встречаешься с мужчиной так долго, как я, поневоле знаешь все его привычки, вкусы и пристрастия. Они же как дети. То не надену, это не куплю. А он занятой человек, поэтому я частенько помогаю ему выбрать рабочий костюм. У Валентино они лучшие: садятся как влитые, очень хороший покрой.

Шарлиз кивнула. Что на это сказать, она не знала: незнакомка не выглядела общительной, но такой была. Она одевалась гораздо моднее самой Шарлиз: если та была наряжена как дорого разодетая, любимая хозяином куколка, эта женщина словно сошла со страниц «Вог». Серебряное лакированное пальто подчеркивало ее астеничную худобу и модельную внешность. Волосы, гладко убранные под ленту, буквально сияли здоровьем. Светлые холодные глаза придавали ей особый лоск ледяной богини, неприкосновенной и нечеловечески красивой: Шарлиз невольно восхитилась этой женщиной, рядом с ней почувствовав себя простушкой. Впрочем, она не обманывалась: так оно и было. Они были существа категорически разной породы, обе по-своему обворожительные, но слишком непохожие. Почти бесплотная блондинка и фигуристая, хотя и изящная Шарлиз впервые посмотрели друг на друга – быстро, мельком, пусть и очень внимательно.

– Камилла, – с улыбкой представилась та.

– Шарлиз. – Она пожала руку Камиллы, протянутую для пожатия. На ее безымянном пальце Шарлиз заметила богатое кольцо с крупным прозрачным камнем. – Надеюсь, вы быстро найдете нужный костюм.

– Ох, в этом я мастер. Я бы рада скинуть это на него самого, но – мужчины! – вы наверняка знаете, что бывает, когда любите занятого человека.

– О да, – с энтузиазмом откликнулась Шарлиз.

– А ты выбираешь подарок или… – Камилла деликатно смолкла, подталкивая Шарлиз к ответу.

Та слегка порозовела. Она не знала, имеет ли право вообще говорить с кем-то о Донни, но, в конце концов, можно не сообщать его имени… Можно хотя бы на короткое время почувствовать себя сколько-то значимой для этого человека. Она тепло отозвалась:

– Подарок, да. Так, какую-нибудь мелочь.

– Я вижу по твоим глазам, эта мелочь для очень дорогого человека, – Камилла пожала плечами. – Такое сразу заметно. Когда женщина влюблена, я имею в виду. Правда, молодому человеку я бы не стала выбирать Валентино. Прости, что вмешиваюсь, но это скорее возрастная мода… определенный статус…

– Ему будет в самый раз, – мирно заметила Шарлиз. – Он не слишком молод.

– Мм, понимаю. Похоже, наши мужчины неплохо поладили бы.

Шарлиз уклонилась от ответа. В беседе она почувствовала какую-то странную навязчивость, нарочитость, но ничего не сказала – однако решила, что стоит закруглиться с выбором, и беспокойно осмотрелась, выискивая Лео.

– Не беспокойся! Скоро она подойдет, – заметив это, сказала Камилла. – Могу спросить твоего совета?

Шарлиз смутилась:

– Не уверена, что могу его дать.

– Это пустячный вопрос, – женщина поморщилась. – Как думаешь, лучше взять серый костюм или черный? Разница-то в паре оттенков, а я не могу решиться.

– Смотря для каких целей, – рассудила Шарлиз. – Черный всегда уместен, серый выглядит чуть более расслабленно. Может быть, какой-то цвет лучше подойдет по внешности.

– Он человек неординарный. Я бы сказала, страстной, южной, волевой красоты. – Камилла с улыбкой полуприкрыла глаза. – Правда, в нашей паре блистаю я.

Обе рассмеялись. Шарлиз с симпатией посмотрела на новую знакомую: та все же показалась приятной, и ей захотелось сделать напоследок комплимент.

– У тебя красивое кольцо, – произнесла Шарлиз. – Просто роскошное.

– Ох, да. – На тонких длинных пальцах оно смотрелось великолепно. Камилла протянула Шарлиз руку, чтобы та смогла полюбоваться вспышками света и бликами в камне. – Он на меня денег не жалеет, милочка. Мы вместе уже пять лет.

– Так значит, оно помолвочное?

– Нет-нет, – Камилла поморщилась, точно Шарлиз сказала какую-то глупость. – Он не такой человек, чтобы сделать кому-либо предложение. Понимаешь, не единожды побывав в браке, он от всего этого устал и долгосрочных отношений с обязательствами не ищет. Ему вовсе не нужно жениться на мне, а мне – выходить за него, и, возможно, поэтому мы до сих пор вместе. Но секс… – она понизила голос и подмигнула Шарлиз. – До сих пор прекрасный.

Тогда же вернулась Лео. Шарлиз, не желавшая узнавать больше личных подробностей, извинилась и вместе со своей помощницей выбрала шелковый, сложного винного цвета галстук, посчитав его лучшим из выставленных в витрине. Попрощавшись со своей новой знакомой, она прошла в примерочную, чтобы там посмотреть на себя в нескольких нарядах.

Шарлиз довольно быстро расправилась с каждым. Юбку и костюм она оставила в магазине, но платье попросила упаковать – она давно мечтала о таком, выполненном из богатого бархата бутылочного оттенка, с белыми широкими манжетами, похожими на рубашечные, с отложным белым воротником. Платье состояло из нижней короткой юбки и застегивающегося на спине сюртучка с фальш-пуговицами из литой бронзы на груди. Оно смотрелось на ней прекрасно: без тени притворства Лео сказала: «Его как на вас пошили». Переодевшись в вечерние наряды, Шарлиз вновь стремительно выбрала не темно-синее платье, а красное, по фигуре, с изящной шелковой накидкой, похожей на капюшон.

К нему в качестве комплекта предполагалось черного цвета пальто-бушлат с винными вставками и широкими рукавами, а также комплект из украшений. Их Шарлиз вежливо отвергла, но верхнюю одежду взяла, понимая, что без нее образ вряд ли будет выглядеть так эффектно, как задумывалось. Ее провели к кассовой стойке, попутно предлагая еще напиток или закуску. Шарлиз отказалась. Возле кассы она внезапно заметила Камиллу, которая все же нашла нужный костюм.

– Рада, что ты с этим справилась, – сказала Шарлиз, наблюдая за тем, как девушки ловко упаковывают наряды в шуршащую тонкую бумагу и фирменные коробки, которые перевязали лентами.

– Как всегда, – равнодушно подметила Камилла, поправив волосы.

– Мисс Морган, как вам удобно будет оплатить?

Шарлиз было неловко, но деваться некуда – они обе стоят с покупками в очереди. Делая вид, что разглядывает несколько красивых блуз, выставленных у окна, она вдруг услышала что-то такое, отчего по спине пробежала холодная волна:

– Запишите все на счет мистера Мальяно, пожалуйста.

Шарлиз остолбенела. Продолжая как ни в чем не бывало смотреть на блузы, на их прозрачные цветные газовые рукава, сквозь которые хорошо виднелась улица в окне – серая, неприветливая, – преображаясь в более яркие оттенки, как в калейдоскопе, она пыталась совладать с частым сердцебиением, почти что не помня следующие несколько секунд. Первым желанием было спросить… спросить что? Шарлиз растерялась. Она не знала, что сказать. Она разом вспомнила все рассказанное Камиллой: пять лет вместе… у них близкие отношения и прекрасный секс… она выбирает ему костюм, потому что он занят… да, он занятой человек и много работает, он доверяет ее вкусу… В горле у Шарлиз запекло. Она с трудом не кашлянула, не позволив себе даже жестом выразить то, что творилось внутри. Глаза стали стеклянными от накатившей влаги, но и ее она сдержала.

Она, в конце концов, не имела никакого права так себя вести. Это было бы недостойно, глупо и… и вдобавок, Камилла – как ее, фамилию она будто нарочно забыла! – имеет больше прав огорчаться.

Это она, Шарлиз, выполняет роль любовницы на месяц, быстрого развлечения, девушки на побегушках. Ей все стало вмиг понятно. Все мысли и надежды, что будет дальше, рассыпались. В ушах тонко звенело: Шарлиз могла поклясться, этот стеклянный звон был звуком ее разбитых, глупых мечтаний.

Боже, как больно. Надо это как-то перетерпеть. А что будет затем? Как она вернется на Голд-Кост? Она не вернется, только не теперь. Но иначе нельзя… у них договор. Она обязана.

Вдруг она вздрогнула, когда кто-то коснулся ее плеча. Это была холеная богиня с холодным взглядом. Конечно. Такая женщина и должна сопровождать Донни Мальяно. Такую женщину он и не отпустит от себя. Шарлиз едва совладала с собой, чтобы не отпрянуть. Инстинктивно она уже возненавидела Камиллу, хотя понимала – не за что, это той впору ненавидеть Шарлиз, однако не могла с собой ничего поделать. У нее было вдребезги разбито сердце.

– Было приятно познакомиться, – улыбнулась Камилла, весьма дружелюбно. От этого Шарлиз стало только хуже. – Надеюсь, мы с тобой еще как-нибудь пересечемся. В Чикаго мир людей, каждый день носящих Валентино, очень узок. – И она рассмеялась.

Шарлиз ответила улыбкой, сухой, как увядший цветок, и, побледневшая, кивнула. Она даже не нашлась что ответить. Это было мучительно стыдно. Чудовищно. Безобразно. Потом уже она сообразила: ей придется назвать то же имя, и девушки, которые так усердно возились с ней, все поймут. Какой кошмар. Они сообразят, что Шарлиз – любовница мистера Мальяно.

Или это в порядке вещей, когда на его счет записывают свои покупки разные женщины? Сколько у него, не желающего серьезных отношений, любовниц на самом деле? Шарлиз стало нехорошо. Она внезапно вспомнила ту царапину на груди, которая – это Шарлиз точно знала – была оставлена не ею. Теперь, понимая, кем могла быть та женщина, она почувствовала только дурноту

– Всего доброго, мисс Морган.

Камилла Морган. Шарлиз смотрела ей вслед – она вышла через другой вход, ведущий на соседнюю улицу, пройдя насквозь весь мужской зал, и красивые бумажные пакеты несли за ней: королевская стать, королевское же обращение. Шарлиз ощутила себя униженной. У нее не было ни цента, чтобы расплатиться за эти покупки достойно, и она не могла отказаться от них – с ней слишком долго работали, это было бы чудовищно. От всего, что она увидела упакованным, ей стало почти до тошноты плохо. Пробормотав извинения, она сослалась на духоту. Действуя почти автоматически, попросила пальто. Девушка выглядела впрямь дурно, и сотрудницы заволновались, предложив ей воды, но Шарлиз слабо отказалась и сообщила: за все расплатится мой водитель, обождите минуту, – а затем, насилу дождавшись верхней одежды, вылетела незастегнутой на улицу, на холод, хватая воздух губами. Фредо был там, неподалеку. Увидев Шарлиз смертельно побледневшей, он выпрямился и, несмотря на свои габариты и неторопливость, почти моментально оказался возле нее.

– Мисс Кане, вы…

Она замотала головой и выдавила, глядя на асфальт, не поднимая глаз:

– Фредо, прошу, ничего не спрашивай. Пожалуйста, расплатись ты. Сделай все как полагается, и поедем отсюда. Мне нехорошо.

Он забеспокоился, положил руку ей на плечо и ощутил, что девушка дрожит.

– Я вас здесь не оставлю, – отбрил он.

Шарлиз резко взглянула ему в лицо. Она ничего не сказала, никак не ответила, но в глазах ее он увидел столько боли, смешанной с отчаянием, что пробормотал:

– Тогда пойдем вместе.

– Нет, – прошелестела она. – Я хочу подышать. Немного… подышать. Иди, умоляю, иначе я не могу.

– Тогда управлюсь за мгновение.

Она не помнила, как дождалась его и как они дошли до «Мерседеса». Шарлиз двигалась словно сомнамбула, ведомая Фредо. Он посадил ее в машину, он закрыл за нею дверь, даже пальто поправил – она была в ступоре.

Да, она знала, что может быть не единственной его женщиной прямо сейчас, и было глупо надеяться на что-то другое. Но после всей человечности, которую Донни Мальяно к ней проявил, это был удар под дых.

И Шарлиз не знала, как от этого оправиться.

* * *

Он был занят весь этот день, и весь следующий – тоже. Не выходил из кабинета, не показывался, даже не обедал со всеми. Впрочем, Шарлиз и сама не искала его компании: оставшись у себя в комнате, она сослалась на головную боль и, слабо улыбнувшись Алессии, отказалась от ужина, а затем и от завтрака. Ее, мол, мучают частые мигрени: обычное дело осенью. Посочувствовав, Алессия осторожно спросила, не нужно ли аспирина, но Шарлиз только покачала головой.

Оставшись одна в своей спальне, точно запертая – теперь по-настоящему в клетке, – она мучительно подсчитывала количество оставшихся до отъезда дней, ужасаясь, как много еще их предстоит пережить.

Если бы она относилась к Донни Мальяно ровно и безразлично, одно дело, но сейчас она не могла видеть его. Одна мысль о том, что пройдет еще день и, возможно, они встретятся, делала больно. Покупки, которые занесли в ее комнату, она так и не разобрала. Сил хватило лишь убрать их в шкаф, поглубже, чтобы не мозолили глаза, – а все остальное время, переодетая в свитер и ночное платье, Шарлиз без единой связной мысли смотрела в потолок, лежа в постели, или выходила на террасу и стояла там до тех пор, пока от холода не переставала чувствовать руки и босые ноги. Она не собиралась ничего сотворить с собой, вовсе нет, просто надеялась таким образом, болью физической, как-то избавиться от боли душевной, а еще – от стыда и унижения.

Она – та, с кем у него была интрижка на стороне. Она – та, с кем он изменял этой роскошной женщине. Боже. Боже. Такое не придумаешь даже нарочно. Но, как верно сказала Камилла, в Чикаго не так много мужчин, способных позволить себе каждый день носить костюмы от Валентино.

Она поужинала на третий день, как Донни был занят по работе, и вернулась к себе до того, как ее кто-нибудь заметит. Донни справлялся о ней. После разговора с дочерью он вернулся домой в смешанных чувствах; он знал, чего хочет, знал, что Рита не права, но все сказанное его беспокоило. Ему было плевать на общество и любое из мнений, но он тревожился, что Рита так невзлюбила Шарлиз, а еще – что она могла обидеть ее. Он наметил себе: поговорить с Шарлиз в ближайшие дни, выгадать удобное время, успокоить ее, утешить. Он должен показать, что она ему дорога. Она и вправду стала дорога дону: в этом он с собой был искренен. Без Шарлиз он скучал. Он не раз ловил себя на мысли, что ему одиноко без нее. Он стремительно привязывался к тем, кого любил, и хорошо знал, что порог его преданности таким людям слишком высок. Если он выбрал кого-то себе в партнеры или друзья, должно было случиться что-то из ряда вон – как смерть Доры. Стоило подумать об этом, и внутренний голос Донни Мальяно замолкал. Чувства, испытываемые сейчас, он уже прожил когда-то в молодости: жажду бесконечного обладания, невозможность насытиться любимым человеком, желание быть рядом и разделить свое время с ней. Теперь он боялся все это потерять.

В свой свободный день он напомнил Витале, что вечером к девяти ему нужен водитель: они с Шарлиз поедут в ночной клуб, принадлежащий Анжело, который только что вернулся из поездки. Витале коротко кивнул. Он все эти дни был занят делопроизводством. Сегодня у дона по расписанию встреча с одним человеком из семьи Морроу, как раз в том клубе: Морроу были тоже ирландцами, но теми, кто с Мальяно предпочитал держать нейтралитет. Гейб Морроу согласился встретиться с Донни, чтобы обстряпать кое-какое дело, касающееся семьи Айела и его личного вопроса. Вдобавок Донни не желал портить отношения с Морроу и хотел прояснить: не стоит лезть в их конфликт с братьями Айела даже из чувства солидарности к землякам.

Утром Донни Мальяно ждал Шарлиз за завтраком, но она не спустилась. Алессия, обеспокоенная этим, сходила к ней и сообщила:

– Ох, папа, у нашей Шарлиз просто мигрень. Ничего, это пройдет. Но так уже третий день.

– Я поднимусь к ней, – тихо сказал он, однако Алессия мягко коснулась его плеч и усадила Донни обратно, когда он попытался встать.

– Нет, пусть отдохнет. Она сейчас спит.

– Может, ей нужен врач. Откуда я знаю.

– Если к обеду не выйдет, тогда, может быть, и нужен, – Алессия с упреком вздохнула. – Вы, мужчины, порой бываете не умнее вьючных животных, уж прости меня, папа, за грубость. Иногда женщина должна побыть одна.

Он хотел было напомнить, что у них для этого слишком мало времени, но тут же устыдился, обжегся о собственные мысли – и, тяжело вздохнув, без особенной охоты взялся за завтрак. Он не представлял, что точило униженную, слишком тяжело пережившую такое оскорбление Шарлиз, не говоря уже о том, что она была безнадежно – теперь уже – влюблена.

К обеду она так и не показалась. Донни, поработав у себя, стремительно вышел из кабинета, едва часы пробили два. Алессия вздрогнула, выглянула из кухни и проводила его взглядом: Донни Мальяно решительно поднялся наверх.

Возле двери Шарлиз он, подождав немного, обратился в слух. В спальне было тихо. Может, она вправду спала?

Очень деликатно он постучался костяшками. Затем ласково спросил:

– Шарлиз. Как ты? Ты выйдешь к обеду?

Она почти сразу ответила: «Да, конечно, обязательно». Голос был тусклым и бесцветным. Донни это ужаснуло. Что же такого сказала ей Рита, чтобы девушка так переживала? А может, у нее действительно такая сильная мигрень?

– Шарлиз, открой мне. – Он нахмурился. – Тебе стоит вызвать врача?

– Нет, не стоит, – ответила она и, извинившись, сказала, что откроет через минуту. Донни слышал шаги, звук отодвигаемого ящика комода. Затем Шарлиз действительно открыла ему, и он побледнел, заметив, что на ней, несмотря на улыбку, совсем не было лица.

Кто и что с ней сотворил?

Он не мог в такие минуты думать рационально. Хотелось действовать сгоряча, от сердца, но привычка следовать велению разума никуда не делась. Донни мягко коснулся пальцев Шарлиз, лежавших на дверной ручке, и осторожно спросил, может ли войти.

– Конечно, – беззаботно ответила она.

В ее голосе он отчетливо услышал что-то другое, хотя она пыталась это скрыть.

Он неторопливо вошел, не став закрывать дверь. Шарлиз благодарно на него взглянула, отойдя на пару шагов. Так, мелочь, ерунда, но Донни вздрогнул: это была уже некоторая дистанция, и он не понимал, почему это происходит.

Он прошелся по спальне, отметив исключительный порядок и чистоту. Цветы, которые он подарил, были подрезаны, в вазу добавили свежей воды. Комната выглядела странно неживой и покинутой. Донни вспомнил: когда он заходил к ней несколькими днями ранее, чтобы принести одежду и зубную щетку, взгляд приласкал легкий бардак, наведенный женской суетливой рукой. Тут лежал ее свитер, там – ленточка. Ночной крем стоял не на своем месте, на полочке, а на бортике раковины. Ничего такого, просто обжитая комната, не то что теперь. Это было предзнаменование чего-то дурного. У него стиснуло сердце. Он и сам не подозревал, что так привязался и будет настолько волноваться за нее.

– Шарлиз, – осторожно начал он, не смея приблизиться, пока она сама не захочет этого. – Прошу, давай поговорим. Я полагаю, это нужно сделать.

– Если ты так хочешь, – с вежливым равнодушием ответила она.

– Хочу, – тихо ответил он и, окинув комнату взглядом, подметил. – Может быть, устроимся где-нибудь в гостиной? Там будет наверняка удобнее.

– Как скажешь.

«Как скажешь», «как хочешь», «все, что пожелаешь» – ему стало не по себе. Он вежливо пропустил ее вперед, вдруг подметив, что за эти дни она как-то похудела, осунулась, и заволновался, не заболела ли она. Одетая в свободный джемпер и слаксы, Шарлиз спустилась по лестнице первой. Уже в гостиной Донни, опустившись на диван, пригласительным жестом предложил Шарлиз сесть, и она заняла кресло напротив, положив одну ногу на другую и элегантно привалившись боком к левому подлокотнику. Глядя на нее, Донни ничего не мог с собой поделать: он хотел эту женщину, хотел владеть ею… и хотел, чтобы она владела им. Это было логичное, беспримесное желание, происходившее из его чувств, – однако теперь Шарлиз казалась ему по-странному закрытой, как запертая дверь.

Донни, выдержав недолгую паузу, решил быть сразу честен:

– Я виделся позавчера с Ритой. Она попросила меня приехать на встречу.

Шарлиз как-то странно вздохнула, будто что-то давило ей на грудь. Донни внимательно следил за переменой в ее лице, но она не наступила. Тогда он продолжил:

– Мы много говорили с ней в тот день, и речь шла в том числе о тебе. Рита… она… – Усмехнувшись, он опустил взгляд. Усмешка та была скорее от тревоги, и, как ни странно, Шарлиз это поняла. – Она слишком идейная. Чрезмерно, по понятиям нового времени, порядочная. Я же все делаю не так. Понимаешь?

– Да.

Донни беспокойно потер шею.

– Я не знаю, что она наговорила тебе, но буду рад помочь и выслушать. Ты должна знать: то, что она сказала, не касается тебя и меня. Мы должны разобраться во всем сами, – он старался говорить прямо и без увиливаний, чтобы Шарлиз все четко поняла. – И если даже она или кто-то еще будут против тебя, я…

– Все в порядке, – Шарлиз покачала головой. – Я клянусь, Рита меня не обидела.

– Сказала ты, в то время как на тебе просто нет лица. – Он развел руками и улыбнулся. – Тогда не знаю, в чем может быть другая причина.

Шарлиз задумалась. Опустив взгляд, окинула им фигуру человека, с которым ей было так хорошо. Нужно ли все портить? Что будет, если она расскажет про Камиллу? Она нахмурилась, не зная, как правильно поступить. Не навлечет ли она на себя его гнев? Не сделала ли она что-то неправильно там, при встрече с его настоящей женщиной? Ей было мучительно даже смотреть на него.

– Я не уверена, могу ли сказать об этом так, – призналась она, – чтобы ты не посчитал меня в чем-то виноватой.

Донни изумился, подался вперед, ближе к ней. Она не шелохнулась.

– В чем именно ты можешь передо мной провиниться, милая? – мягко спросил он.

Этот тон и эти слова резали ее хуже ножа. Горло сдавил спазм, но она не могла позволить себе расплакаться – не сейчас и не тогда, раньше. Может быть, потом, много позже, когда уедет в пансион. Зато теперь Шарлиз совсем не сомневалась в своем будущем: она очень ясно видела его. То, как возвращается обратно, как теряет Донни Мальяно навсегда, как никогда больше не сможет ни увидеть его, ни поговорить, ни дотронуться.

Ничего, ничего. Мадам Коэн вручит ее еще какому-нибудь богатею в услужение, теперь на пять лет.

Спазм стал только сильнее. Шарлиз подумала: что по-настоящему плохого может быть, если она скажет о той встрече? Ее укололо самолюбие. Он догадается: она питала насчет него какие-то несбыточные, наивные надежды. Вообразить, что он посмеется над ней, узнав об этом, Шарлиз не могла, но, едва ворочая языком, все-таки сказала:

– Я случайно встретила твою возлюбленную. Мне стало неловко, что так вышло, но поверь, я ничем себя не обнаружила – просто не знала, как разобраться с этой проблемой и… – Она судорожно глотнула воздуха и улыбнулась, чтобы как ни в чем не бывало продолжить: – И я надеюсь только, что у тебя из-за этого не было никаких хлопот. Потому что я была осторожна. Я ничем тебя не выдала.

Донни оцепенел. Он слушал и не мог понять, что именно Шарлиз имеет в виду – все это сперва показалось ему фарсом, затем он, нахмурившись, уточнил:

– Подожди, прошу. Я не могу понять, о ком речь, Шарлиз. У меня нет… возлюбленной. Нет другой женщины.

Она услышала «другой» и устало посмотрела на Донни Мальяно. Он думает, она ему поверит? Чего он хочет – обмануть ее? Она спокойно сказала, и спокойствие это его просто убило:

– Я все понимаю: я помню свое место, знаю, зачем я здесь. С первого же дня в этом доме только Фрэнни не напомнила мне об этом. Все хорошо, нет-нет. – Донни хотел что-то сказать, но Шарлиз торопливо перебила его: – Я не обижена, ничего подобного, все в порядке вещей, человек должен знать свое место.

По его плечам пробежали мурашки. Он серьезно слушал Шарлиз, желая только одного: обнять ее, утешить и каким-то образом объяснить, что все совершенно не так, как она себе представила. Вместе с тем он не понимал, о какой женщине Шарлиз говорит. Возможно, Рита… Рита что-то рассказала ей о своей матери? Не похоже на то, да и при чем здесь ее мать? С ней он давно расстался.

– Что за глупости, – пробормотал он, – вся эта ерунда про свое место. Шарлиз, если на то пошло, я хотел поговорить с тобой как раз об этом. Но сначала проясним все случившееся. Может, ты что-то спутала или не так поняла. Может, это была знакомая… одного из моих сыновей? Она назвала тебе имя?

– Да.

– Как ее звали?

Она сказала:

– Камилла Морган. – И последние надежды, что Донни ее не знал, растаяли.

Судя по глазам, знал, и очень близко. В них вспыхнуло что-то злое и жестокое. Затем появилась растерянность. Хотя он держался так, что на лице не отразилось ни одной эмоции, но Шарлиз смотрела в глаза очень внимательно, как любая любящая женщина. Она все мигом поняла. Разговор показался ей совсем неловким; она хотела только остаться одной или уехать отсюда, но понимала, что этого не случится.

Донни откинулся на спинку дивана, тяжело, долго вздохнул, нахмурился. Он глубоко задумался о чем-то, глядя вскользь мимо Шарлиз, и ничего не говорил некоторое время.

Шарлиз тоже молчала. Дурацкая ситуация, хуже не придумаешь – с чего вообще она решила, что имеет право ревновать его, так волноваться, строить из себя оскорбленное достоинство?

– Послушай, буду честен с тобой, – сказал Донни спокойным, холодным тоном. – Я все проясню, чтобы это не мучило нас обоих, но сначала, прошу, сядь рядом. Пожалуйста.

Глаза его заволокла странная пелена, которой Шарлиз не понимала – он только показался ей разозленным, и она подумала: неужели на меня?

– Пожалуйста, – повторил он и протянул ей руку.

Шарлиз не хотела, но разве у нее был выбор? Она послушно вложила свою ладонь в его, потому что он так просил, и от одного прикосновения тело скрутило фантомной болью. Шарлиз осекла себя: что за глупость? – но не чувствовать это не могла. Донни заставил ее сесть рядом, повернулся к ней всем телом; не выпуская руки, но не трогая никак иначе, произнес:

– Камилла Морган – действительно моя знакомая. Время от времени, около пяти лет, я на самом деле с ней встречался, и она была моей… – он вздохнул, обвел гостиную взглядом. – Любовницей, полагаю?

Шарлиз молчала, почти не чувствуя прикосновения к себе. Тело странным образом перестало ей принадлежать в те минуты. Мало того унижения, которое она испытала при встрече с Камиллой: она унижена и теперь.

– Мы с ней не давали друг другу никаких любовных клятв и обещаний, – продолжил он. – Такие отношения нужны мне были потому, что у меня есть определенные потребности. Но я одинок. Отношений я не заводил уже много лет. И не было у меня той, кто стала бы для меня кем-то бόльшим, чем просто женщиной для разовых встреч.

«Я тоже разовая встреча, – подумала Шарлиз. – Встреча длиной в один месяц. Как по талону. Боже. Вся разница между ней и мной только в том, что она с ним была пять лет, а я – гораздо меньше… Разные сроки использования».

– Я не лгал ей, не обманывал, не давал ложных надежд, – убеждал Донни Мальяно. – Она и сама не хотела серьезных отношений. До встречи с тобой мы виделись.

– Передо мной не нужно оправдываться, – смутилась Шарлиз.

Он чуть склонил голову:

– Нужно. Я полагаю, лучше все сразу прояснить. Мы изредка встречались с ней до того, как я увидел тебя. Потом ты все знаешь, я пригласил тебя в Чикаго. Я сознаю, кто я такой и как все это выглядело, но клянусь, несмотря на огромную тягу к тебе с первого же мгновения, я не желал использовать тебя так грубо, как это сочли остальные. Я действительно поселил тебя рядом, чтобы видеть. Слышать. Разговаривать. Встречаться. Нет, я не унизил бы тебя предложением спать со мной за деньги или любые другие блага. Между нами, кем бы мы ни были, несмотря на всю мою помощь тебе – любую, какую скажешь, – единственной человеческой платой будет только хорошее отношение. Я забрал тебя оттуда, потому что не мог больше видеть тебя там.

Шарлиз смешалась. Сжалась. Зарумянилась. Она едва сдержала желание сказать, что он виделся с Камиллой и после поездки в Пенсильванию, она это чувствовала, знала… но он удивил ее, вдруг сознавшись:

– В тот день, после нашего первого свидания, когда мы так резко, быстро сблизились, я был у нее. В последний раз. Никаких отговорок не будет, это…

– Ты и не должен ничего говорить! – сказала она, хотя внутри все перевернулось.

После того, что между ними было, он все равно поехал к той женщине. Зачем? И для чего рассказывает это теперь? Ей стало хуже прежнего, она не желала ничего слышать, но возразить и отказать Донни Мальяно не могла.

– Должен, – сознался он и, потянувшись к ней, коснулся щеки ладонью. Шарлиз сглотнула, оставшись неподвижной. – Я не хочу, чтобы были какие-то недомолвки между нами. Пусть лучше ты все узнаешь от меня, чем от кого-то еще. От тех доброжелателей, которые с тобой так вежливы в мое отсутствие, да? Это был последний раз, когда я с ней виделся. Ты можешь положиться на мое слово. – Он пристально посмотрел ей в глаза. – Я никогда тебе не солгу.

Шарлиз медленно кивнула. В этом она верила ему. Он действительно все объяснил; мучимая болью и ревностью, она пока что не понимала, для чего вообще Донни ездил к своей любовнице. Он будто ее мысли читал.

– Я забыл, что могу кого-то… хотеть так сильно, – тихо сказал Донни. – Но не забыл, что ты молода, твоя жизнь – вся впереди, и она без меня, с моей хотя бы небольшой помощью, была бы уже и так хороша; и отчасти Рита права – я пошел в угоду своим страстям; я не смог тебя отпустить и от тебя отказаться. Тем не менее ты не была для меня женщиной для секса. С первого дня не была.

– Как Камилла? – не сдержалась Шарлиз.

В глазах ее горел холодный, болезненный огонек.

– Да. Как она. Я пришел к ней тогда, потому что мне впервые за долгое время было это до невыносимого нужно. Но то, чего я хотел, она мне дать не могла.

Шарлиз поджала губы, отвела взгляд. Она быстро поняла, что он имел в виду, но лучше от этого не стало, только яснее.

Донни мягко притянул ее ближе и обнял, с облегчением почувствовав, что она пускай невесомо, но коснулась его плеч.

– Я все начал не так, – произнес он. – Простого «прости меня» здесь будет мало.

– Ты не должен извиняться.

– Почему ты так говоришь? – Он отстранился. – Разве люди, между которыми есть отношения, не должны этого делать?

– Но мы…

– Ты думаешь, что все еще развлекаешь меня здесь, потому что эта ваша мадам Крокодил подписала какие-то бумажки и продала тебя мне на месяц? – холодно улыбнулся Донни. Шарлиз застыла: так четко он описал то, что она полагала. – Я не снимаю девушек на месяц, Шарлиз, и не вожу в свой дом кого попало; у меня нет телефонной книжки с номерами женщин, готовых отдаться по звонку; я не искал молодую любовницу, когда побывал в той рабочей поездке: ты мне дорога, потому что стала в своем роде исключением. Может, поэтому все так стремятся мне насолить сейчас. Они не верят, что все зашло настолько далеко.

– Это так? – усомнилась Шарлиз.

– Мы пока плохо знаем друг друга. Знай ты меня лучше, поняла бы: я не играю с тобой. С той, с кем играют, не откровенничают. За нее не беспокоятся. Тем более – такие люди, как я, – сознался он и обнял ее ладонью за затылок, прижавшись губами ко лбу.

Шарлиз позволила увлечь себя ближе, прилегла щекой ему на грудь. Прежнего теплого трепета не было. Внутри осталась только тупая боль. Но все же теперь она чувствовала себя лучше, чем день назад. Донни пробормотал:

– Может быть, хотя бы сейчас ты поешь?

– Я действительно не хочу.

– Шарлиз, – он строго покосился на нее. – Я могу быть с тобою нежен, но не стану бегать, как за маленькой девочкой. Милая, ты можешь обижаться на меня, ты можешь обругать меня, даже велеть, чтоб я никогда больше не подошел к тебе, пока ты живешь в этом доме, но есть, спать и не вредить себе при этом обязательно.

Вздохнув, он посмотрел на часы и потянулся к телефонной трубке. Шарлиз проследила за его рукой.

– Не беспокойся, – утешил он. – Я только позвоню Витале: пусть перенесет встречу этим вечером на другой день.

– Что ты, нет, – встрепенулась она. – Не стоит, я в порядке.

– Я вижу, в каком. – Он набрал номер, приложил трубку к уху.

Шарлиз мягко отвела ее в сторону и убрала обратно на рычаг, оперевшись ладонью на грудь под белой рубашкой. Донни притих.

– Не стоит ничего отменять, это работа, – сказала она. – А я должна тебя сопровождать. Ведь за этим я сюда и приехала. Разве нет?

– Зачем ты так, – покачал он головой, тяжело хмурясь.

В ответ она ничего не сказала, не устроила ни скандала, ни истерики и даже улыбнулась ему – пусть бледно и отстраненно, и Донни Мальяно сразу понял: с нею не будет просто.

И понял другое, что не ошибся в ней с самого первого дня. Она – та, кто ему нужна, не больше и не меньше.