САММЕР

Наследующий день я жду окончания своего последнего урока и самого конца рабочего дня Линкольна, прежде чем войти в его здание. Я удостоверяюсь, что я последний студент, и мило улыбаюсь секретарше в приемной, прежде чем сесть на стул у его двери.

Слова Ксандера эхом отдаются в моей голове, словно рой шершней, жужжащих внутри.

Пойми гребаный намек и беги.

— Рабочее время закончилось, — говорит темноволосая и довольно невзрачная на вид секретарша, не отрываясь от клавиатуры.

— Извини, у меня просто есть к нему небольшой вопрос, — сухо говорю я, перекидывая рюкзак через плечо.

Несмотря на то, что я проговорила с ним большую часть вчерашнего вечера и даже сделала свое еженедельное задание на день раньше, от Микаэля вообще не было никаких признаков, а я хочу его увидеть.

Секретарша не сводит с меня глаз дольше, чем я считаю нужным, затем хватает свое пальто и сумочку.

— Извини, мистер Кеннеди сейчас со студентом, а в пять он обычно уходит домой.

Я смотрю на дверь мистера Кеннеди — у Линкольна Кеннеди есть собственная блестящая серебряная табличка, выгравированная на стене.

Дверь открывается, и моя кожа начинает гореть, когда Мисти выходит, ее обычное естественное сияние сменяется бледно-белой кожей. Пробегая мимо, она встречает меня взглядом, и я думаю, что могу выплеснуть содержимое своего желудка, увидев ее наедине с ним.

Сегодня никакой вызывающей ухмылки... Что-то не так.

— Все в порядке, Стефани, я приму ее, — говорит Линкольн, произнося имя Стефани так, что у меня сводит пальцы на ногах.

Стефани тоже это замечает. Ее лицо вспыхивает свекольно-красным, когда она смотрит на меня, затем на дверь, из которой только что вышла Мисти.

— Тогда, когда закончишь, запри дверь.

Она хватает пальто и уходит, качая головой.

Я встаю и делаю шаг к двери. Мое горло сжимается, зная, что Микаэль будет тем, с кем я столкнусь прямо сейчас. Неудивительно, что Мисти бледная — Микаэль обладает способностью удалять весь пигмент одним взглядом. Одному Богу известно, что он ей наговорил.

Он сидит небрежно, расслабленно расставив ноги, опустив голову и сосредоточившись на лезвии бритвы, которое крутит между пальцами. Он без очков, и он выглядит более собранным, чем я когда-либо его видела.

— Привет, красотка, — говорит он, не поднимая глаз. — Я надеялся, что ты зайдешь в гости.

Я делаю глубокий вдох, пока кровь пульсирует по всему моему телу, и оглядываюсь на коридор, на темную пустую комнату позади меня.

Он, наконец, поднимает свой взгляд, чтобы встретиться с моим.

— Закрой дверь, пожалуйста, детка. Я не хочу, чтобы кто-нибудь нам мешал. Стефани может вернуться.

Дэни. Мне просто нужно позвонить Дэни. Она мне поможет. Возможно, она единственная, кто знает о масштабах власти в этом городе.

Говорить что-либо кому-либо еще бессмысленно — они хотят моей смерти, и я начинаю понимать почему. Это не имеет никакого отношения к их темному богу или дерьмовому жертвоприношению. Они хотят получить мое наследство. Они хотят то, что принадлежит мне по праву.

Я захлопываю за собой дверь, когда в моем сердце разгорается жар. Мне нужно заставить его говорить. Мне нужно выманить Линкольна наружу.

Я прислоняюсь головой к двери.

— Ты все испортишь для вас обоих, Микаэль, если будешь выставлять себя напоказ на рабочем месте, — предупреждаю я его, когда он делает один осторожный шаг, затем другой по направлению ко мне. — Ты говоришь слишком откровенно.

Я встречаю его тяжёлый взгляд. Ни искры, ни умиротворения... лишь хаос и тени, будто сама жила ночи.

— Верни Линкольна сейчас же, — требую я.

Я видела, как Стефани смотрела на него, Мисти тоже. Они были напуганы до смерти.

Он пожимает плечами и придвигается ближе.

— Нет, я не стану «портить ему жизнь», — он хлопает одной рукой рядом с моей головой, загоняя меня в клетку, как зверя. — Я всего лишь хочу трахнуть тебя, красотка.

Мое сердце замирает. Я привыкла видеть его в очках. Его сердитые глаза все еще горят, но, похоже, он больше контролирует себя. И это могло бы быть еще страшнее — знать, что он становится сильнее и увереннее в своей шкуре.

Лезвие бритвы блеснуло в его руках, и его взгляд опустился на мою шею. Мое тело вибрирует, когда он протягивает руку и любуется прядью моих белых волос.

Я застываю, когда он подходит ближе, и закрываю глаза, понятия не имея, что он собирается делать. Я не могу находится с ним так близко, это убивает меня. Моя кожа горит от его тепла.

Он проводит лезвием по ткани моей рубашки, и его дыхание щекочет мне щеку.

— Невыраженные эмоции никогда не умирают, — шепчет он.

Мое тело дрожит под мягким электричеством его прикосновений. От его злого присутствия по всему моему телу пробегают мурашки.

— Что?

Я дышу, не открывая глаз, пока лезвие движется вниз, и он проделывает дыру в моей рубашке. Его рука находит мою грудь, и мое тело превращается в пудинг, и я позволяю ему испортить еще один дорогой наряд. Потому что это так чертовски приятно.

Он продолжает свой бессвязный рассказ:

— Они похоронены заживо и позже проявятся еще более уродливыми способами.

Я распахиваю глаза, наполовину ожидая увидеть, что Линкольн смотрит на меня в ответ. Микаэль наклоняет голову и ухмыляется. Злобная, самоуверенная ухмылка, от которой у меня болит сердце.

— Зигмунд Фрейд, — размышляет он, играя с дыркой, которую проделал на моей рубашке. — Эта цитата резюмирует его ключевые психологические идеи о подавлении.

Все эти мысли, идеи, теории принадлежат кому-то другому. Он крадет у Линкольна.

Его глаза мерцают, когда он смотрит на меня, прежде чем они становятся темно-карими. И я знаю, что в этот момент Линкольна больше нет.

Это ненависть, гнев и отвратительные эмоции, которые остались смотреть на меня. Сломленный и брошенный единственным человеком, который должен был любить его безоговорочно. Пустая, исполненная ненависти душа, когда я знаю, что в нем есть гораздо больше.

Я с трудом сглатываю, и его глаза следят за комом в моем горле, как будто ему требуется вся его сила воли, чтобы не вскрыть его. Его глаза мерцают, и я понимаю, что мне крышка.

— Когда исчез Линкольн? — я спрашиваю его.

Он облизывает губы, когда мои соски твердеют под его большим пальцем, когда он ласкает их.

— Фрагменты не исчезают, Саммер — так не бывает — мы сливаемся. И теперь все, чем он был, все это, каждая его частичка, принадлежит мне.

Я ненавижу, что он говорит так, как он. Я ненавижу, что он может вести себя так, как будто Линкольн не нес его по жизни, потому что он был настолько сломлен и истерзан, что не мог справиться. Меня бесит, что я не могу сказать ему "нет" из-за контроля разума, который он имеет надо мной — контроля, который дал ему Линкольн.

Я ненавижу то, как сильно, черт возьми, я его люблю.

Мой желудок начинает съедать сам себя, когда я заставляю себя побежать, ударить его, влепить пощечину, поцарапать, вырвать лезвие из его руки, перерезать ему чертово горло и покончить с этим.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, пока он продолжает разрезать мою рубашку.

— Я ненавижу тебя еще больше, красотка.

Он проводит лезвием по моей груди, дразня внешнюю сторону соска, и начинает водить им по моей шее.

— Ты пока не можешь убить меня, — напоминаю я ему, стоя совершенно неподвижно. — Это не церемония возрождения. И это то, чего ты хочешь, не так ли? Отдать меня Ему. Быть Им...

Глубокий рокот вырывается из его груди — звук, которого я не слышала от него раньше, даже несмотря на то, что он провел два дня, трахая меня в своем подвале.

Этот грохот заставляет мои бедра сжиматься. Поэтому я дразню его, чтобы вытянуть из него больше.

— Это каким-то образом сделает тебя сильнее, больной ублюдок? Ты такой слабый, Микаэль. Убив меня, ты станешь убийцей, отверженным обществом, а не божеством.

Я шевелю губами, так что они оказываются на одном уровне с его щекой.

— Ты не гребаный бог, — шепчу я.

Микаэль сжимает челюсть и проводит рукой по волосам, даже не пытаясь скрыть уровень своего безумия.

— Знаешь, что мне больше всего нравится в том, чтобы стать Линкольном?

Я напрягаюсь при имени Линкольна, когда его рука обнимает меня за талию.

— Что же? — мой голос звучит за миллион миль отсюда.

Я закрываю глаза, и его тепло окутывает меня, когда я прижимаюсь головой к дубовой двери. Запах такой знакомый в темноте, и я не могу отличить его. Это мог быть Линкольн.

— Все в этом мозгу опьяняет. То, как он все продумывает, его воспоминания, его логика... все, что он делал, чтобы защитить тебя. Только сегодня из одного из его воспоминаний я узнал, что можно умереть от сильных эмоций.

Его костяшки пальцев касаются моей щеки.

— Эмоции, красотка, а я-то думал, что все, что мне нужно — это кровь.

Моя грудь поднимается и опускается под ним. Я такая открытая и уязвимая, а он такой безумный.

— О чем ты говоришь, Микаэль? Переходи к сути.

— Вот как он убил твоего отца: он использовал эмоции.

Я напрягаюсь и резко открываю глаза.

— Мой отец умер от сердечного приступа, — напоминаю я ему. — Я была там в ту ночь, когда это случилось. Линкольн никак не мог быть причиной этого.

Я все-таки была там? Я была там, когда его срочно доставили, а не когда это произошло. На самом деле, в ту ночь его не должно было быть в городе. Я была с Дэни, когда мне позвонили.

Он издает тихий смешок.

— Ты забываешь, кто я, Саммер. Я ученый, детка. Это заняло пару дней, но, в конце концов, он так перепугался, что у него не выдержало сердце. Это редко, но, по-видимому, возможно, — он выгибает свои брови и хихикает. — Кто бы мог подумать?

Он ставит свое колено между моих ног и раздвигает их. Мое тело подчиняется, и его руки перемещаются к ширинке моих брюк и стягивают их вниз.

— Ты моя, Саммер, — шепчет он. — Ты моя с тех пор, как я увидел тебя. Линкольн позаботился об этом, когда убил твоего отца. Теперь тебя некому защитить, красотка. Не осталось никого, кто смог бы. Моя судьба — стать им. Это то, что моя мать против воли передала мне.

Я издаю стон, когда его пальцы скользят в мою киску. Этот человек только что признался в убийстве моего отца, угрожал моей жизни, потому что я — ключ к его трансцендентности, и вот я стою перед ним на коленях, желание исходит от меня, как феромон.

Его взгляд смягчается, мягкие брови выгибаются дугой, и я слегка замираю внутри от того, насколько он чертовски горяч. От взгляда, которым он одаривает меня, у меня закипает кровь.

Он проскальзывает языком мне в рот, прежде чем переместиться губами к моей шее. Он целует меня, проводя руками по моей упругой груди, как делал раньше, пока я спала.

— Ты упускаешь одну очень важную вещь, — говорю я ему, когда он стягивает с меня штаны.

Они достаточно легко спадают с меня, его рука теперь находит мокрое пятно на моем нижнем белье. Он расстегивает собственную пуговицу и вытаскивает свою эрекцию, прижимая ее ко мне.

— Что же? — бормочет он, когда я раздвигаю ноги.

— Я не люблю тебя. Я люблю его, — лгу я ему. — И мне кажется, что все эти жертвы были добровольными.

Он отстраняется от меня, его глаза мерцают на фоне бледной кожи, когда он воспринимает эти слова. Противник... В кои-то веки он смотрит на меня как на равную, когда мои губы приподнимаются.

Он берет меня за подбородок и нежно проводит большим пальцем по моим губам. Другой рукой, все еще держа лезвие, срывает с меня трусики. Он оказывается внутри меня прежде, чем я успеваю выдохнуть, и лезвие со звоном падает на землю.

Его рука находит мое горло.

— Ты такая гребаная лгунья. Я воплощаю каждый аспект человека, в которого ты влюбилась.

Я не останавливаю его, когда он разворачивает меня и толкает к своему столу. Я не извиваюсь, когда он раздвигает мои ноги и входит в меня сзади. Я не кричу, когда он двигает рукой, засовывает пальцы мне в рот и начинает жестоко трахать меня.

Он трахает меня так сильно, что моя голова ударяется о его дубовый стол, заставляя меня стиснуть его руку. Я кусаю так сильно, как только могу, прежде чем он убирает руку, нежно лаская мои волосы. Я не прекращаю кусать, пока нарастает оргазм и мое тело может воспламениться.

Я не издаю ни звука.

— Я люблю тебя, красотка, — говорит он, когда кончает, и так сильно толкается в меня, что сперма стекает по моему бедру, и он наваливается на меня. — Не притворяйся, что ты меня тоже не любишь.

Я не кричу... потому что никогда этого не делала.