САММЕР

Я изучаю психологию всего первый семестр, но знаю достаточно, чтобы понимать, насколько сложен Линкольн Кеннеди. Тот факт, что он утверждает, что неспособен что-либо чувствовать, — полная чушь.

Он чувствует меня прекрасно. Чувствовал многократно за эти выходные — эмоций было в избытке, стоило его глазам преобразиться, когда он смотрел на меня. Меня сбивает с толку, как кто-то, кто вызывает во мне такую гамму эмоций, может утверждать, что он лишен чего-либо самого себя.

Я не могу отрицать, что постепенно теряю его. Я чувствую, как Микаэль постепенно берет над ним контроль. Все началось незаметно, но по мере того, как проходили выходные, и я проводила с ним больше времени, я видела, как он преображается. То, как он наблюдал за мной, выражение его лица, даже то, как он трахал меня... Все изменилось.

Линкольн всё ещё был там — те части, что я люблю, что дарят ощущение безопасности и понимания. Та часть, что существует благодаря мне. Его стало больше, в нём открылась глубина, если это вообще возможно.

Это как будто я была одновременно с ними обоими. Линкольн и Микаэль, и какая бы богоподобная сущность ни появилась, когда они были вместе, — это тот Линкольн, которого я не узнала.

После нашей встречи с Ксандером Линкольн отвел меня вниз и позволил поспать. Я могла сказать, что он был не в настроении разговаривать, поэтому я не давила на него. Я также не хотела провоцировать Микаэля. Хотя все во мне является спусковым крючком для Микаэля.

Мы с Линкольном обнимались всю ночь, и это было приятно и нормально. Я старалась не думать о другом мужчине, скрывающемся за этими глазами, в которого, как мне ни неприятно признавать, я тоже влюблена. Я влюбилась в Микаэля давным-давно: это скорее первобытная, инстинктивная любовь, далеко не такая глубокая, как с Линкольном. Но иногда эта необъяснимая любовь бывает самой сильной. Я слушала сердцебиение Линкольна и прижималась к его теплу, пока не погрузилась в сон без сновидений.

Когда он высадил меня в воскресенье днем, он сказал, что не собирается со мной больше разговаривать, пока я не сдам свою работу, которую я смогу закончить поздно вечером в воскресенье. К счастью, я закончила свои чтения у него дома и отправила свое эссе. Вернувшись домой, я смогла углубиться в изучение предмета, а также наверстать упущенное на других занятиях.

Дэни была дома, я видела ее машину: Мисти тоже была там, но ни одна из них не выходила из своих спален. Я постучал в дверь Дэни, чтобы сообщить, что со мной все в порядке, но она не ответила. Я написала ей, что я дома, но она не прочитала.

Мы с Дэни не ссоримся — она никогда так не злилась на меня. И ещё я гадаю, что, чёрт возьми, произошло между ней и Ксандром на этих выходных. Мне нужно предупредить её, не раскрывая слишком многого, и сказать, чтобы она не лезла в это. Я дам ей пару дней переварить все. Надеюсь, когда она поймёт, как сильно я в него влюблена, — простит меня.

К вечеру понедельника я так и не поговорила с Дэни. Ее весь день не было дома, и она вернулась поздно. В понедельник вечером я провела видеочат с Линкольном, и видео было включено всю ночь напролет.

Он был занят и рассеян, но хотел остаться со мной. Когда я увидела Линкольна в классе, он улыбнулся, но держался на расстоянии, и я провела большую часть недели, работая над своей следующей работой.

Прошлой ночью мы не разговаривали, и у меня были проблемы со сном, так что в итоге я часами читала о первых убийствах 1979 года и анализировала все улики. Тревожно думать, что моя семья, возможно, сыграла свою роль во всех ужасающих событиях, произошедших в этом городе. Что моя бабушка убила всех этих людей. Она не выглядит так, будто могла и мухи обидеть. Для меня это не имеет смысла.

Сегодня вечер среды, и я жду звонка Линкольна. Я проверяю портал класса и вижу, что моя последняя работа оценена.

У меня скручивает живот. Линкольн поставил мне "С". Я хватаю телефон и набираю текстовое сообщение.

Саммер: Ты поставил мне гребаную тройку?

Я получаю ответное сообщение почти сразу.

Тень: Ты можешь сделать лучше того, что представила. Твои мысли были разбросаны повсюду, и ты не углубилась ни в одну тему. Тройка была щедрой. Можно было бы поставить двойку, но я знаю, как тяжело тебе пришлось с нами в прошлые выходные, поэтому я сделал тебе небольшую поблажку. К тому же фантастический минет убедил меня отправить тебе письмо.

У меня отвисает челюсть. Линкольн действительно умеет заставить мою челюсть отвиснуть.

Саммер: Меня немного отвлек сексуальный парень в маске, который называет себя богом.

Тень: Не сердись на меня. Я же предупреждал, что не буду с тобой церемониться, даже если ты моя девушка.

Мой желудок трепещет, и я снова перечитываю эти слова. Девушка? Он только что назвал меня своей девушкой? Наши отношения были такими запутанными: я не думала, что эти слова есть в его словаре. Но я полагаю, что я его девушка...

Саммер: Я никогда не просила тебя относиться ко мне снисходительно. Никогда, ни разу.

Тень: Я хочу быть для тебя лучшим парнем, каким только могу быть. Таким, которого одобрил бы твой отец. Это значит, что я должен подтолкнуть тебя, детка.

Я чуть не подавилась собственным языком. Не уверена, что мой отец одобрил бы Линкольна, но я этого не говорю. Я поджимаю губы и фыркаю, прежде чем нажимаю кнопку вызова, и он отвечает после первого гудка.

— Привет, красотка. Ты скучала по мне?

Я вздрагиваю при звуке голоса Микаэля. По какой-то причине я этого не ожидала. Сущность Линкольна начала проявляться, и я не видела Микаэля с тех пор, как он повторно разрезал мне бедро.

Его голос, как всегда, спокоен и сексуален, но сейчас на другом конце провода не Линкольн. В этом семестре я часами разговаривала по телефону с Линкольном, и это не он, но во многих отношениях это так.

Мне редко удается общаться с Микаэлем напрямую, хотя он всегда скрытен, поэтому мне нужно быть уверенной...

— Микаэль, — шепчу я. — Это ты?

Мгновение тишины.

— Саммер, это все еще я, — я выдыхаю и чуть не роняю телефон, когда меня захлестывает волна облегчения.

На мгновение его голос снова звучит как у Линкольна.

Мысль о том, что Линкольн исчезнет из-за меня, — это то, с чем я не могу смириться. Даже если есть маленькая часть меня — самая темная, отталкивающая и омерзительная часть, — она не может не испытывать невероятного трепета каждый раз, когда Микаэль навещает ее.

Я сжимаю телефон и смотрю на экран своего компьютера, на статью, которую я только что прочитала о Безликом: 2002.

Мой отец — серийный убийца, отец-психопат — никогда не любил меня. Он не был способен любить людей. Он убивал их, изучал, и у него не было любви, которую можно было бы подарить.

— Кстати, о моем отце, — осторожно говорю я. — Он меня не любил. Он лгал мне всю мою жизнь.

— Он любил тебя, Саммер. Он всю свою жизнь прожил вдали от Кинсмен, чтобы уберечь тебя от всего этого. Он делал все, что мог, чтобы держать меня подальше от тебя.

Я подтягиваю колени к груди, как будто это могло все исправить.

— Тогда почему он дергал за ниточки, чтобы заставить меня прийти сюда? Я не верю, что эта стипендия была случайным совпадением.

Он смеется.

— Это все я. Думаю, ты недооцениваешь, насколько я здесь все контролирую. Тебе нужно было приехать сюда, и я должен был сделать так, чтобы это произошло.

Конечно, это был Линкольн, но часть меня хотела бы, чтобы это было не так — чтобы мой отец верил в меня.

— Он убил кого-нибудь еще? — спрашиваю я. — Или это были четыре известные жертвы?

Он делает паузу дольше, чем следовало бы, и эта пауза отвечает на мой вопрос.

— Я полагаю, у тебя есть необходимая информация, чтобы ответить на этот вопрос.

Мой желудок съедает сам себя, когда я думаю о своей подавленной памяти или признаю то, чему я была свидетелем в детстве. Однако с каждым днем это становится все яснее, и все больше всплывает на поверхность.

Мой отец убил много людей. Девушки на фотографии были началом.

Мать Микаэля была первой и не фигурировала в задокументированных случаях. Например, он никогда не оставлял фотографий. Она была мертва и забыта.

Я прокручиваю страницу вниз на своем компьютере и нажимаю на фотографию моего отца. Она была сделана всего за год до его смерти. Он все еще был таким молодым, привлекательным, харизматичным и умнейшим мужчиной, которого я когда-либо знала. Все любили его, все хотели быть рядом с ним. Он помог стольким людям пережить такие ужасные трагедии.

Слезы жгут мне глаза, как яд. Я не хочу плакать из-за него, но я любила его. Он был мне хорошим отцом.

Я смотрю в окно, на облако, закрывающее осеннюю луну.

— Я понимаю, почему он убил твою мать, но почему он убил других девушек? — спрашиваю я его.

Он выдыхает, и я представляю, как он проводит руками по волосам, взъерошивая их.

— Честно говоря, Саммер, моя теория заключается в том, что твой отец родился со вкусом крови. Когда он убил мою мать, это что-то пробудило в нем, и он пустился во все тяжкие. Он не мог это контролировать. Не спрашивай меня, почему он оставил фотографии: я не могу понять его версию безумия или почему он проявил ко мне такой кровный интерес.

Какое-то время я размышляю над этими словами. Большая часть меня знала, что Линкольн был важен для него, но мне и в голову не приходило, что он был ребенком женщины, в которую был влюблен.

Больная, мерзкая и извращенная мысль посещает меня.

— Линкольн… Мы не...?

— Нет, Саммер, выбрось эти грязные мысли из головы. Мой настоящий отец был сексом на одну ночь. Я родился еще до того, как моя мать познакомилась с твоим отцом.

Он на мгновение замолкает, прежде чем сказать:

— Он не мой кровный родственник, но он самый блестящий ум, с которым я когда-либо сталкивался. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что ты думаешь так же, как и он.

— Потому что ты думаешь, что я псих, способный на массовые убийства?

— Я верю, что ваши умы схожи, но то, что ты решишь делать с этим умом, полностью зависит от тебя. Я наблюдал за тобой на протяжении всей твоей жизни, наблюдал, как ты превращаешься в уверенную в себе девушку, какой являешься сейчас. Именно поэтому твоя реакция на открытие, что все мужчины в твоей жизни — серийные убийцы, ненормальна. А теперь задавай мне правильные вопросы, а не то, что ты уже знаешь.

Еще загадки.

Я раздраженно выдыхаю, чувствуя всю тяжесть ситуации. Звук щелчка заполняет тишину на другом конце провода.

Скоро сдается его диссертация, семестр наполовину закончился. Через несколько месяцев он станет полноценным профессором, но за это же время, как ожидается, он убьет меня и унаследует состояние.

Я выдыхаю, глядя на деревья, звездную ночь, старую городскую дорогу, возможно, это моя погибель.

— Я скучаю по тебе, Линкольн, — признаюсь я. — Я больше не могу функционировать, не находясь рядом с тобой.

Еще щелчок.

— Ты сейчас отвлекаешь меня, детка. Отвлекаешь приятно, но ты не поможешь мне уложиться в срок сдачи диссертации. Мое исследование закончено. Мне просто нужно написать и доработать. У меня не очень ясная голова, когда я рядом с тобой, как ты, наверное, поняла.

Я невольно улыбаюсь.

— Может быть, иногда полезно отвлечься.

Его телефонный звонок внезапно превращается в видеозвонок, и я немедленно отвечаю на него.

Он лежит на кровати, положив телефон на тумбочку. Мое сердце замирает, когда я вижу его. Его волосы растрепаны, как обычно, когда он работает. Его кожа такая бледная, что кажется, будто он светится. И я с облегчением вижу, что он в очках.

Он выгибает свои сексуальные брови.

— Что ты имеешь в виду?

Я кладу телефон на комод и поднимаю колени, намекая на то, чего ему не хватает. Я снимаю рубашку, чтобы быть полностью выставленной напоказ, и ложусь на спину для него.

Я ненавижу то, что так сильно жажду его, а прошло всего несколько дней. Я ненавижу то, что он якобы не чувствует того же.

Он отрывает взгляд от компьютера и улыбается. Он напряжен, я вижу это по его глазам. Я натягиваю одеяло, чтобы прикрыться.

— Я знаю, что ты занят. Я отвлекаю тебя, прости.

Мне так много нужно переварить, так много обдумать, но все, что я могу делать, это думать о нем.

Он вздыхает и пощипывает переносицу.

— У меня стресс, и я презираю это. Мне нужно оценить пятьдесят дерьмовых работ, прежде чем я смогу хотя бы подумать о таких прекрасных развлечениях, как ты.

От этого я немного таю внутри.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спрашиваю я и жестом приказываю одеваться.

— Не смей двигаться ни на дюйм — ни на один гребаный дюйм до конца ночи, — он опускает компьютер на пол. — Просто лежи вот так, красотка, и позволь мне смотреть на тебя всю ночь напролет.

Красотка.

То, что он наблюдает за мной, становится катарсисом. Когда он не наблюдает за мной, у меня в животе появляется темная пустота. Втайне мне нравится мысль о том, что Микаэль тоже наблюдает за мной. Может быть, чуть больше…

Я открываю свой компьютер, теперь более сосредоточенная — полностью обнаженная. В любом случае, у меня есть своя работа. Через несколько минут я выбираю свой Word doc и набираю в строке поиска Микаэля Питерса. Линкольн так пристально смотрит в свой компьютер, что мне кажется, он почти в трансе.

— Ты в порядке, детка? — спрашивает Линкольн, поднимая глаза, и мое тело расслабляется.

— Да. Просто устала.

Я так легко лгу. Это, должно быть, тоже наследственное. Линкольн возвращается к своей оценке, а я возвращаюсь к своим поискам. Следующие полчаса я провожу в отчаянных поисках. Я проверяю записи в местной больнице, в близлежащей школе... Все, что намекает на его существование.

Как будто Микаэль Питерс умер в тот же день, что и его мать. Нигде, насколько я могу найти, о нем нет никаких записей, и Линкольн появился в Интернете только взрослым.

Те крошечные мгновения, которые у меня были с ним.

Микаэль. В этих глазах всегда был Микаэль.

Такой красивый, такой чертовски ущербный, такой совершенно психованный из-за того, что мой отец сделал с его матерью.

— Трехлетний ребенок, — так тихо шепчу я.

Почему трехлетний мальчик наблюдал за происходящим? Что за мать могла это сделать? Где он был до того, как появился Линкольн?

Мое сердце разрывается от жалости к ним обоим. За Микаэля и ту жизнь, которую ему не довелось испытать, и за Линкольна, за ту жизнь, которую ему довелось прожить, но которую он не успеет закончить.

— Саммер, что случилось, красотка? Ты выглядишь расстроенной.

Когда я поднимаю взгляд на экран, Линкольн наблюдает за мной. Он качает головой, и я быстро пытаюсь контролировать свои эмоции.

— Линкольн, моя жизнь действительно в опасности, не так ли? — спрашиваю я его, когда вся краска отходит от моего лица.

Его молчание пронзает мое сердце, и проходит несколько секунд, прежде чем, наконец, он говорит:

— Больше, чем ты когда-либо думала.