ЛИНКОЛЬН

Гнев, будучи мимолетной и рудиментарной эмоцией, — это не то, за что люди держатся. В итоге это превращается в горечь и негодование.

Кроме Микаэля.

Его гнев застыл в том моменте из детства, и он постоянно переживал его до тех пор, пока его мозг просто не смог обработать что-либо еще. Он был не в состоянии двигаться дальше. И теперь его необработанный гнев пульсирует в нашем организме и медленно проникает в меня.

Трудно объяснить ощущение постепенного распада — происходящее смешивание и таяние. С научной точки зрения этот процесс называется слиянием, хотя терминология несущественна, поскольку в конце меня здесь не будет.

В доме темно и тихо, как летом, и я поднимаюсь наверх. Уже далеко за десять вечера. Мы с Саммер были внизу двадцать четыре часа. Деревья шелестят на ветру снаружи, сотрясая дом, нарушая ночную тишину.

Все следы вечеринки убраны. Приглушенный шепот и смех эхом доносятся из гостиной, где обычно тусуется Ксандер.

Микаэль хорошо скрывается, питая глубокую ненависть к Ксандеру, но он очень сильно размывает границы моего сознания и идентичности. Сейчас мне трудно отличить себя от него.

До того, как я превратился из фрагмента в альтер, Ксандер не был добр к Микаэлю. Он был странным мальчиком, которого усыновила его бабушка и скрывала от общества. Более высокий рост Ксандера тоже не помог делу Микаэля.

Доктор Гарсия, будучи проницательной женщиной, всегда держала его особняком. И это было не ради него: она сделала это ради Ксандера, потому что Микаэль в конце концов убил бы его.

Ксандер на три года младше Микаэля и переехал жить к своей бабушке в старших классах школы после того, как его родители сбежали из города. Они с Микаэлем были близки, но их отношения были бурными.

Они оба были разгневаны.

Тогда они почти не разговаривали, а когда я приехал, он понял, что мальчик внутри был не тем, с кем он вырос, и он полюбил меня. С тех пор мы были как братья. Ксандер знает, что внутри этого разума нас двое, хотя мы об этом и не говорим.

Он никогда не обращался со мной вот так, с открытыми обоими сознаниями одновременно и неуловимым фрагментом, который я не могу уловить.

Саммер пристально наблюдает за мной, пока мы идем по дому, ее любопытные глаза не дрогнули, когда она наблюдала за моим преображением. Она отводит взгляд только тогда, когда Люси шаркающей походкой проходит мимо нас, ее глаза загораются, когда она смотрит на меня.

— С возвращением, Микаэль, — шепчет Люси, прежде чем продолжить свой путь.

Я думаю, Люси сошла с ума много лет назад — задолго до моего рождения где-то в этом доме, — но она действительно очень проницательна.

Я поправляю очки, пока Саммер сводит брови самым очаровательным образом. В ее глазах мелькает страх.

Я подмигиваю ей, и по моему лицу расползается ухмылка. Эта пластичность — не моя. Манеры Микаэля берут верх над моими рефлексами.

— Не волнуйся, красотка, — уверяю я ее, мое зрение расплывается и кружится. — Линкольн все еще где-то здесь.

Наше слияние заставляет наши глаза преображаться. Цвет остается прежним, просто глубокие психологические вторжения под ним создают иллюзию перемен. Достаточно предположить, что внутри происходит нечто более глубокое. И это так: психологическое слияние — интенсивный процесс, особенно когда это слияние происходит быстрее, чем обычно.

Это происходит, когда мы выступаем сообща.

Она тихо выдыхает, ее зрачки расширяются. Интересно, что все физические реакции, которые вызывает у нее Микаэль, сильнее по сравнению с теми, которые провоцирует Линкольн. Именно страх и унижение, кажется, пробуждают ее. По иронии судьбы именно обещания смерти по-настоящему возвращают ее к жизни.

Мгновением раньше появился Микаэль, а он всегда выводит ее из себя, когда контролирует ситуацию. Я сидел за своим столом, а потом обнаружил, что стою. Это было похоже на мгновение, но я стал наблюдателем.

Я взял себя в руки, пока он целовал ее. Гнев, который поднялся во мне, был грубым и безжалостным чудовищем, когда осколок вонзился в меня, как клещ.

Разрезать её шрам снова была не идея Микаэля — а моя. Признание в любви исходило не от Микаэля — а от меня. Во всём, что имело значение, каждое действие в тот момент было моим.

Я и есть Микаэль, и моё желание убить её становится всё сильнее.

Саммер прижимается ко мне, как будто знает, что я скоро ее покину. Я кладу руку на ее поясницу, когда она делает шаг вперед, и я восхищаюсь ее гладкими обнаженными бедрами. Поскольку здесь у нее нет одежды, она вынуждена встречаться со всеми в моей рубашке. Хотя она сидит на ней как платье и, безусловно, бросается в глаза, смотрится потрясающе.

— Не нервничай, — говорю я ей, скользя рукой и переплетая свои пальцы с ее. — Ты со мной, и они просто хотят познакомиться с тобой.

Она ощетинивается.

— Они меня ненавидят.

— Им ненавистна сама мысль о тебе. Они даже не знают тебя, Саммер, — напоминаю я ей.

Она останавливается, как только мы входим под арку у входа в дом. Она оглядывается вокруг, как будто видит это впервые. Лестница из темного дуба, ведущая в комнаты наверху, столовая и кухня слева, гостиная справа, все фотографии наших предков на стенах.

Ее обдувает сквозняк, и она убирает руку и обхватывает ее вокруг себя. Она делает пару шагов по направлению к темному коридору, ведущему в заднюю часть дома.

— Дом старый, — говорю я ей, заходя сзади и обнимая ее за талию.

Скрип дерева под моими ногами пугает ее — или, возможно, я пугаю ее. У нее был очень запутанный день.

— Его перестраивали в 1900-х годах, и много раз за прошедшие годы, — объясняю я. — Но первоначальный дом на этой территории был построен в 1750 году историком, одним из основателей университета.

Она подходит, проводит рукой по стенам и останавливается, как будто может что-то услышать. Она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

— Он был тем, кто все это начал.

Я обнимаю ее за талию, но она не двигается. Тогда я притягиваю ее к себе и касаюсь губами ее уха, пока она смотрит на Маттео.

— Ему они поклоняются. Он тот, кто требует крови. Каждый участник связан с ним, и технически ты тоже.

Ее глаза стекленеют, когда она смотрит на него.

— Я думала, они поклоняются богу?

Я смеюсь.

— Он думал, что он один из них.

Она слегка поворачивает голову.

— Мой отец тоже жил здесь?

Я внимательно смотрю на нее и киваю.

— Да, все живут здесь до того, как становятся полноправными членами, обычно во время учебы в университете. Твои бабушка и дедушка тоже жили здесь.

Она сглатывает и переваривает то, что я ей говорю.

— Моя мать встретила его после этого, не так ли? — спрашивает она меня.

— Твоя мать в этом не участвовала. Я не думаю, что она имела представление о том, за кем была замужем и чем занимался твой отец.

Смех доносится с другой стороны дома, но Саммер не вздрагивает, она опускает голову. Она сосредоточена, ее тело напряжено, как будто она защищает себя.

— Чего хочет от меня Орден? Как я могу быть одной из них и в то же время быть обреченной на смерть?

Я не планировал заводить с ней этот разговор прямо сейчас, но это было неизбежно.

— Чтобы стать полноправным членом, ты должна принести ему жертву. Он требует тело и кровь того, кого ты по-настоящему любишь. Каждое поколение проходит через это.

Она не отрывает взгляда от стены, ее пустой взгляд устремлен в одну точку, как будто она может увидеть что-то поднимающееся из пепла теней ее страданий.

— Каждые двадцать лет, — шепчет она, словно складывая кусочки головоломки воедино. — Мой отец... он любил твою мать? Он убил ее, потому что любил?

Взрыв эмоций угрожает поглотить меня целиком. Микаэль открывает краны, и у меня щиплет глаза при мысли о моей матери в эти последние минуты.

— Они были вместе, когда твой отец учился в аспирантуре. Ему было столько же лет, сколько сейчас и мне. Она добровольно отдала за него свою жизнь.

Это сокрушительное воспоминание поражает меня. То, как она видела, как я прятался, когда шел за ними через лес к пещере. Она знала, что я был там, и все равно позволила этому случиться. Я никогда не забуду выражение ужаса, когда она умирала. Кровь, окрасившая ее щеку, когда она откатилась в сторону, когда ее душа покинула тело.

— И что он получил за ее убийство? Стоило ли оно того? — спрашивает она.

Я указываю на улицу.

— Все состояние передается из поколения в поколение. Мы контролируем здесь все, Саммер: мы правим всеми ними, а они даже не знают об этом. Обычные правила неприменимы к родственникам. Твой отец сошел с ума от власти и жадности. Он думал, что непобедим.

Ее глаза стекленеют, как будто она находится в трансе, как будто она погрузилась в воспоминания.

— И я являюсь для тебя этим человеком?

Я крепко сжимаю ее тело.

— Ты единственная, кого я люблю. Так что технически это не может быть никто другой.

Она замолкает и никак не реагирует. Ее тело обмякает в моих объятиях, и она тает.

— Скажи что-нибудь, красотка.

Ее глаза вспыхивают при упоминании этого ласкательного имени, но она никак это не комментирует — как будто понимает, что Микаэль здесь, с нами. Я притягиваю ее к себе, и она вырывается.

— Где же тогда мое наследство? Если я состою в родстве с этим ложным богом.

Я пару раз моргаю и просто говорю:

— Я никогда не говорил, что наша система безупречна.

Я прижимаюсь губами к ее голове.

— Я думаю, что все это нелепо. Какой-то сумасшедший решил превратить какую-то старую пыльную книгу в кодекс. Он был мошенником. Он брал деньги за обещание чего-то лучшего. Он — затуманенный миф о боге, которого не существует.

Она прищуривает глаза.

— Но ты все равно отметил меня.

Я киваю.

— Да, так и было.

Ее рука скользит по моей щеке.

— Ты настоящий, Линкольн?

Я сжимаю ее руку, даже это имя мне теперь незнакомо.

— Каждой частичкой себя, Саммер, и я никуда не уйду. Пожалуйста, помни об этом.

Но меня больше не зовут Линкольн. Это имя просто не находит отклика.

Я теряюсь в блеске ее глаз, и она говорит:

— Орден верил, что он настоящий. Твоя мать, должно быть, тоже в это верила.

Внутри меня возникает напряжение, каждое воспоминание о той ночи всплывает в моей голове, как будто эти воспоминания принадлежат не только ему, но и мне.

Я спокойно беру ее за подбородок, затем провожу пальцем по ее губам.

— Перестань говорить о ней.

— Линкольн.

— Меня зовут не...

Я замолкаю и делаю глубокий вдох.

— Ты не имеешь права говорить о моей матери, пока нет.

Ее зрачки расширяются, дыхание учащается.

— Линкольн... Ты только что назвал ее своей матерью.

Микаэль напевает сквозь меня: его гнев на мгновение лишает меня способности рассуждать. Голос Саммер подобен сну, туманный и нечеткий.

— Линкольн… что с тобой происходит?

Я убираю руку и отворачиваюсь от нее. Она как будто видит, как я исчезаю из ее глаз.

— Саммер. Хватит.

Я не узнаю свой голос.

Она открывает рот, но тут же захлопывает его. Проходят мучительные несколько секунд, пока я изо всех сил стараюсь не вырвать ей язык.

Смех Микаэля наполняет мою голову, и он вселяет в мою душу сокрушительное количество любви, пока я смотрю на красивую девушку передо мной.

Саммер смотрит на меня, наблюдает за мной, не слыша войны, происходящей внутри меня, но, кажется, она точно понимает, что происходит.

Я делаю глубокий вдох и успокаиваюсь, когда сущность Микаэля тает. Как будто его зло просто проникает в стены, где ему самое место. И на данный момент я снова в своем обычном состоянии.

Я киваю головой в сторону приглушенного смеха в соседней комнате.

— Давай. Давай покончим с этим.

Глаза Саммер стекленеют, и она повинуется. Мы продолжаем идти по темному коридору.

— Доктор Гарсия будет ждать твоего трупа на церемонии Возрождения, — холодно говорю я, становясь рядом с ней. — Она заберет твое тело, выпьет твою кровь и отдаст ему твои глаза. Теперь, когда Микаэль заявил на тебя права, это уже не остановить.

Мои слова звучат злобно, но ей нужно понять, в каком затруднительном положении она находится, а я не в настроении заботиться о ее чувствах.

— Я буду следующим полноправным участником, первым в этом поколении. Все это станет моим. И вот, любовь моя, куда ушло твое наследство.

Ее тело дрожит. Обнаженные соски торчат из-под рубашки.

— Но ты сказал... ты сказал, что был создан, чтобы защищать меня?

— Так и было...

Так и было, но больше нет. Саммер совершенно не осознает опасность, с которой она сталкивается. Мы наконец подходим к двойным дверям, и я нежно вытираю слезу, выступившую у нее на глазах.

— Пойдем. Давай войдем, — я открываю дверь, прежде чем она успевает возразить.

Ксандер сидит на диване, а Бьянка с несчастным видом сидит на полу с тарелкой еды перед ней. Я усмехаюсь про себя при виде нее. Должно быть, она сегодня была непослушной.

Все взгляды прикованы к нам, когда мы входим. Я игнорирую их взгляды и нахожу свое обычное место в плюшевом кресле, сажаю Саммер к себе на колени, и мои пальцы касаются ее голых ног. Она встречается взглядом с Ксандером, переводя взгляд с него на Бьянку.

Черные волосы Бьянки собраны в ее обычный конский хвост, ее наряд почти не оставляет простора для воображения. Ксандер не обращает на Бьянку никакого внимания. Он ухмыляется Саммер, прикусывает губу, откидывается назад, делая все возможное, чтобы ей стало неловко.

Он избегает встречаться со мной взглядом, так что я знаю, что он зол — или устал от того, кого он может обнаружить смотрящим на него в ответ.

Саммер обвивает руками мою шею, прижимаясь ко мне, показывая всем, кому она принадлежит. Я машу рукой в безразличном жесте, желая поскорее покончить с этим.

— Все, это Саммер: Саммер, это все.

— Мы встречались, — говорит Ксандер, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени.

Он излучает ауру тьмы и разрушения, его обтягивающая футболка демонстрирует его татуировки.

Саммер напрягается, когда Микаэль скользит вверх по моему позвоночнику, внедряясь в мою душу. Мое зрение затуманивается, и я начинаю думать о том, как весело было бы убить каждого человека в этой комнате.

Они все знают, что со мной случилось: их родители позволили этому случиться и скрыли это. Гейб и Венди откидываются на спинки кресел, их очень забавляет ситуация, хотя ни один из них ничего не говорит.

Они довольны вечеринками, деньгами, наркотиками и тем, что они выше правил. Рады подчиниться Ксандеру. Гейб бесхребетный и сделает все, о чем попросит Ксандер, что оставляет меня в качестве дикой карты. Технически, мне здесь не место, но доктор Гарсия приходит к выводу, что, учитывая то, чем пожертвовала моя мать, я принадлежу Ордену в такой же степени, как и все остальные.

Венди садится, тепло улыбаясь.

— Приятно познакомиться, Саммер. Я Венди, — представляется она, указывая на Бьянку. — А это Бьянка.

Бьянка смотрит в пол. Если кому-то здесь и не место, так это Бьянке.

— Бьянка не может сейчас говорить, потому что сегодня она была плохой девочкой, — отвечает за нее Ксандер.

Бьянка не поднимает головы, откусывая маленькие кусочки со своей тарелки. В ее глазах вспыхивает огонь.

Любопытство берет верх надо мной, и я не могу удержаться от вопроса:

— Хочу ли я вообще знать, что произошло?

Я предполагаю, что это как-то связано с Дэни, которая была в этом доме прошлой ночью, привлекая все внимание Ксандера.

Дэни не знает Ксандера, но Ксандер знает Дэни. Он наблюдал за ней на протяжении всего судебного процесса четыре года назад, и я думаю, он чувствовал вину за то, через что прошла ее семья. В отличие от меня, Ксандер чуткий человек.

Ксандер знал о моей связи с Саммер, что делало Дэни еще более интригующей для него. Бедняжка — ходячая мертвая девушка.

Венди тихо хихикает.

— О, это просто Бьянка ревнует, хотя у нее нет для этого причин.

Бьянка вскидывает голову к подруге.

— Он целовал ту девушку. Его руки были повсюду, — она смотрит прямо на Саммер. — Вообще-то, это была твоя подруга.

Тело Саммер напрягается при упоминании ее подруги. Быстрым движением Ксандер протягивает руку и с силой поворачивает голову Бьянки к себе.

— Ты жаждешь наказаний, не так ли, детка? — огрызается он.

Бьянка остается зажатой в объятиях Ксандра, пытаясь сглотнуть.

— Не ты устанавливаешь правила, Бьянка. Ты тоже не имеешь права голоса в них, так что не притворяйся, что имеешь. Я буду разговаривать или целоваться, с кем захочу.

В комнате воцаряется неловкая тишина. Мы привыкли к динамике отношений Ксандера и Бьянки, но мне любопытно, как Саммер отреагирует на все это.

— Кто устанавливает правила? — спрашивает он, и Саммер ощетинивается у меня на коленях, наблюдая, как Ксандер демонстрирует свое доминирование.

Бьянка вызывающе поджимает губы.

Он тянет сильнее, почти ломая ей шею с такой силой и напряжением. Он наклоняется, его голос становится низким, что обычно означает, что он заводится.

— Тебе лучше открыть свой хорошенький ротик и сказать мне, кто, черт возьми, здесь главный.

Саммер извивается, наблюдая за происходящим, и я не могу не восхищаться ее реакцией на унижение Бьянки. На самом деле, Саммер так сильно ерзает у меня на коленях, что трется о мою ногу, и между моей ногой и ее киской нет ничего, кроме тонкой ткани ее трусиков.

— Ты устанавливаешь правила, детка, — наконец говорит Бьянка.

Ксандер бросает ее, берет тарелку и тянет ее на себя. Она сердито смотрит на нас, пока он кормит ее остатками ужина с ложечки. Она сияет, когда он души в ней не чает, игнорируя всех остальных.

Я никогда не понимал потребности Ксандера в публичном унижении, но, похоже, ему это нравится. Бьянка знает, что Ксандер должен делать, поскольку технически она должна делать то же самое. Так что я жду, когда она соберет воедино тот факт, что Дэни может стать ключом к тому, чтобы однажды действительно выйти за него замуж.

Бьянка отчаянно нуждается в нем, но он не любит ее, и чтобы превзойти это правило, ты должен быть влюблен в свою жертву. Иначе, как это на самом деле может быть жертвой?

Если бы он любил Бьянку, она бы уже была мертва. Поэтому вместо этого он подвергает ее пыткам и унижениям, потому что это то, что его заводит. Садист, такой же, как его бабушка.

Это очень странная дилемма заключенного.

Дыхание Саммер учащается, и я запускаю пальцы ей под рубашку и провожу ладонью вверх по бедрам. Ее маленькая киска насквозь мокрая.

Я наклоняюсь и целую ее в шею, и она тает от моего прикосновения.

— Тебе понравилось на это смотреть? — шепчу я, когда все остальные начинают говорить, и Ксандер включает музыку достаточно громко, чтобы никто меня не услышал.

Она приоткрывает губы и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Не волнуйся, красотка, я проведу остаток своей жизни, унижая тебя. Я буду обращаться с тобой как с королевой, которой ты являешься на публике, но наедине я буду владеть тобой так, как Ксандеру и не снилось.

Я не могу дождаться, когда покончу со всеми этими тонкостями, приготовлю ей что-нибудь поесть и проведу остаток ночи с ней в постели. Я встаю и тяну Саммер за собой.

— Что ж, было приятно, всем хорошей ночи.

— Так жаль, что ты не продержишься до Хэллоуина, — упрекает Бьянка с колен Ксандера.

Саммер прерывисто дышит.

— Почему? Что происходит на Хэллоуин?

— Заткнись, Бьянка! — рявкает на нее Венди.

Саммер смотрит на меня непонимающими глазами. Я целую ее в щеку и говорю:

— Не обращай на нее внимания.

Ксандер обхватывает голову руками.

— Нет, Бьянка права. Или ты не рассказал ей эту часть? Я действительно в замешательстве, как это сработает у вас двоих?

У меня внутри все сжалось. Возможно, то, что я пришел сюда, было ошибкой.

Ксандер пристально смотрит на меня.

— Ты ведь не сказал ей, не так ли?

Она пристально смотрит на меня.

— Что сказал?

Ксандер смеется, как будто он участвует в какой-то жестокой шутке. Я молча смотрю на него, и Ксандер, наконец, смотрит мне прямо в глаза. Он знает, что Микаэль вернулся — он видел его в комнате наверху.

— Ксандер, не сейчас, — говорю я ему.

Глаза Ксандера вспыхивают.

— Церемония возрождения состоится чуть больше, чем через две недели. И вот тогда твой парень убьет тебя к чертовой матери.