САММЕР

Жужжащий звук будит меня, и я открываю глаза. Головная боль прошла от воды, которой Линкольн — или кто там, черт возьми, это был — напоил меня после того, как мы снова трахнулись. Потом я, должно быть, снова заснула, но не уверена, надолго ли.

Линкольн работает за своим столом в нескольких футах от меня, на нем очки, лоб сморщен. Он ест попкорн. Рядом с ним горит огонь, а над головой играет тихая фортепианная музыка.

Психо-музыка.

Мой желудок урчит от этого соленого маслянистого запаха, когда я прихожу в себя, но, по крайней мере, головная боль прошла.

Как будто этот человек не спит: он просто читает психологию весь день, каждый день. Затем он использует это, чтобы контролировать мой разум.

Мой телефон снова жужжит.

— Он гудит уже час, — говорит Линкольн, не поднимая глаз. — Может быть, сообщишь Дэни, что ты еще дышишь. Я уверен, что она была бы благодарна за это.

Я поднимаю голову и вижу свой телефон на тумбочке. Откуда он вообще взялся? Должно быть, он вернул его, пока я спала.

Дэни! О, черт.

Я проигнорировала её звонок прошлой ночью, а с тех пор прошли почти сутки. Сутки, залитые сексом с Линкольном, разговорами с ним, объятиями и погружением в лабиринты его сознания.

Она мне этого не простит.

Пальцы скользят по мягкой поверхности подушек, когда я тянусь к телефону, остро ощущая свою наготу.

У меня два пропущенных звонка, один от моей мамы, и куча текстовых сообщений от Дэни. Я быстро отправляю ей сообщение, говоря, что со мной все в порядке и что меня сегодня не будет дома.

Я вижу, что она прочитала это, и три точки на текстовой ленте на несколько секунд растаяли, исчезая и появляясь снова. После этого она присылает мне ссылку на новостную статью с прикрепленным длинным сообщением.

Дэни: Пропавшую девушку нашли бродящей в лесу одна. Она в шоке и не может говорить. Позвони мне. СЕЙЧАС.

При виде Кайли мое сердце распахивается настежь. Ее лицо белое, как у призрака, но в остальном глаза целы. Она грязная и тощая, но живая.

Он отпустил ее, пока я спала?

Я перевожу взгляд на Линкольна, который кажется собранным и расслабленным. На нем нет ничего, кроме боксеров, он откинулся назад, волосы его растрепались, он проводит по ним руками, словно глубоко задумавшись. Воспоминания об этом дне проносятся в моей голове, подчеркивая контраст в сексе между прошлой ночью и сегодняшним днем. И мое взаимодействие с Микаэлем, которое было еще более запутанным. Как будто я трахалась с совершенно другим человеком.

Я в порядке. Я в порядке… Линкольн — мой защитник.

— Значит, это твой план относительно меня?

Я откидываюсь назад, кладу голову на спинку кровати и натягиваю одеяло, чтобы прикрыть живот.

— Я в твоей постели, жду, когда ты воспользуешься мной и трахнешься, когда тебе понадобится перерыв в твоих исследованиях? — говорю я в шутку.

Я скатываюсь с кровати и шаркающей походкой направляюсь к столу Линкольна, мои шаги легки и воздушны. Не поднимая глаз, он разжимает руку, словно ожидая меня, и я сажусь к нему на теплые колени и стараюсь не пялиться на него с любопытством.

Но он такой интересный...

— Это не худшее существование в мире, не так ли?

Он улыбается, но улыбка не касается его глаз. Его руки обвиваются вокруг меня, словно защищая. Его тело теплое, а пальцы щекочут мои бока, но он остается сосредоточенным на экране перед собой. Рядом с ним лежит блокнот, заполненный различными размышлениями и каракулями.

Он рассеян.

Я пытаюсь вести себя так, как будто все нормально. Как будто не было третьего изменения, которое вышло в свет — того, которое воплощает в себе идеальное сочетание их обоих. Я притворяюсь, что не нахожусь под их контролем, в ловушке, как пленник или игрушка.

Я отправляю в рот кусочек попкорна.

— Итак, что мы будем делать с Кайли? — спрашиваю я его, любопытствуя, что он скажет по этому поводу.

Он снимает очки и протирает их, прежде чем снова надеть и повернуться ко мне.

— Я избавился от нее, пока ты спала.

Я ерзаю у него на коленях.

— Что? Как? Я думала, ты беспокоишься, что она всем расскажет, что это ты?

Он проводит рукой по волосам.

— Мне помогли, и нам не нужно беспокоиться о том, что она проболтается.

У меня не хватает смелости спросить, что он имеет в виду.

— Что?.. Что ты с ней сделал?

Он сжимает мой бок.

— Она будет жить, и ее здесь больше нет, она не слушает нас. Я думал, это сделает тебя счастливой.

Это делает меня счастливее, чем я когда-либо хочу признать.

Я с трудом сглатываю.

— Как... как ты можешь быть уверен, что она не донесет на тебя?

Он дважды моргает и пристально смотрит на меня, и, честно говоря, я не вижу ничего похожего на эмоции. Ничего похожего на человечность.

— У нее бьется сердце, Саммер. Она продолжит жить своей жизнью, насколько это в ее силах, несмотря на то, что она немая. Она никогда больше не сможет говорить. Это было меньшее из двух зол.

Я тяжело выдыхаю.

— Линкольн… что ты сделал?

— Я отключил ее. Это все, что тебе нужно знать.

Я недоверчиво смотрю на него.

Он поправляет очки на носу и потирает подбородок, как будто этот разговор ему надоедает.

— Это не я ее похитил. Это сделал Микаэль. Я сделал все, что мог, чтобы это исправить.

Он этого не делал...

Он защитник.

— Как можно заставить кого-то замолчать?

Он пожимает плечами и еще раз сжимает меня.

— Мутизм, вызванный травмой. Я не был уверен, что это сработает, но, похоже, сработало. Мы так напугали девушку, что я сомневаюсь, что она когда-нибудь сможет сформулировать еще одно предложение.

Я пристально смотрю на него, ожидая увидеть любой признак присутствия Микаэля или таинственного мерцания.

— Почему ты уверен, что она больше никогда не заговорит? И когда ты говоришь "мы", что именно ты имеешь в виду? Кто еще там с тобой?

Микаэль или то ужасающее, богоподобное создание, которое часами насиловало меня. Не то чтобы Микаэль сам по себе недостаточно ужасен.

Что нужно сделать, чтобы лишить человека речи? Не просто заставить молчать, не взять с него обещание хранить тишину, а намертво заблокировать речь... изменить химию мозга, превратив в безмолвие.

Глаза Линкольна устремлены на меня, и в них мелькает слабый, леденящий душу блеск.

Это ослепляет.

Я отшатываюсь. Я не готова к тому, что эта сторона Линкольна снова проявится. С меня хватит его на сегодня.

— Как я уже говорил тебе, единственные присутствующие измененные — это я и Микаэль. Здесь больше никого нет, — говорит он, отправляя в рот еще попкорна, и у меня снова урчит в животе.

— Ладно...

Я обрываю его и хватаю за колено, прежде чем появляется бог. Я хмурюсь, бросая взгляд на его компьютер и все записи, разбросанные по его столу.

Пытаясь удержать Линкольна в напряжении и отвлечь его, я спрашиваю:

— О чем ты пишешь свою диссертацию?

— Как ни странно, то же самое тебе следовало бы изучать прямо сейчас, — он открывает ящик стола и кладет большой учебник на стол перед нами.

Он наблюдает, как я провожу пальцами по имени своего отца.

Доктор К. Лэндри.

Далее следуют не такие большие буквы.

Доктор Т. Гарсия.

Это тошнотворное ощущение сжимает мне живот, когда я вижу их имена вместе. Как будто они вдвоем были причиной всего этого, как будто они вдвоем создали Линкольна — или уничтожили Микаэля, в зависимости от того, как вы хотите на это посмотреть. Как будто они создали ту силу природы, с которой я занималась сексом весь день.

Я вырываюсь из тепла Линкольна и отступаю к кровати, и у меня подкашиваются ноги. Господи.

— Черт, — бормочу я. — Я совсем забыла отправить задание на неделю по психологии.

— Я не буду продлевать тебе срок, — говорит он и возвращается к работе на своем компьютере, но ухмылка на его лице такая очаровательная.

Кажется, ему нравится мое отчаяние из-за неспособности сдать этот урок.

— Я и не просила, — резко отвечаю я и водружаю тяжёлый учебник на колени. — Видимо, просто провалюсь.

Несколько минут мы сидим в тишине, и в конце концов я сворачиваюсь калачиком, пока он работает, а я читаю. Мой отец был известен во всей области, востребованный практикующий врач, работавший на федеральное правительство и занимавшийся исключительно самыми крайними случаями. Теперь я понимаю, что его теории были основаны на неэтичных испытаниях.

Я неэтичный испытуемый.

Мой взгляд перемещается на Линкольна, и во мне разгорается любопытство.

— Ты опираешься на одну из его теорий для своей диссертации. Ты не только защищаешь меня, но и используешь.

Он не отвечает. Сохраняет самообладание, как робот, которым он и является.

— Не лги мне прямо сейчас, Линкольн.

Он делает глубокий вдох.

— Я не способен лгать — я не так устроен. Ложь не служит мне никакой цели.

— Что ж, тогда скажи мне правду. Я хочу знать все. Что такое Орден Теней на самом деле и чего вы от меня хотите?

Он поворачивается ко мне лицом.

— Ты не можешь использовать добровольного участника. А ты, малышка, добровольная участница, не так ли? За все это время ты ни разу от меня не сбежала.

Он не ошибается.

— В чем дело? Что во мне такого соблазнительного?

Его глаза вспыхивают.

— Ты прекрасно понимаешь, что в тебе такого привлекательного. Ты не глупая.

Мое сердце сжимается, словно клубящийся черный дым обволакивает его и просачивается в каждую вену моего тела. Я думаю о себе в раннем возрасте, ожидавшей его. Не поэтому ли я его не боюсь, вопреки тому, что диктует логика?

Он выключает компьютер и подходит к комоду.

— Сначала мне было любопытно, похожа ли ты на своего отца, но потом ты начала проявлять ее черты, и это заставило меня задуматься...

Я смотрю на Линкольна, ожидая, когда он закончит предложение, и вздрагиваю, когда он внезапно оказывается на несколько футов ближе. В руке он держит очки. Я смотрю ему в глаза, и он несколько раз моргает.

И тут я понимаю, что это не Линкольн. Его глаза светлеют, и он улыбается так, как не улыбался Линкольн.

— Микаэль, — шепчу я, почти радуясь, что вижу его.

С действительно красивыми глазами и ресницами, от которых моя кожа тает.

— Привет, красотка.

Все его поведение меняется, и становится ясно, что Линкольна больше нет.

Он подходит ко мне, и у меня перехватывает дыхание. Моя киска такая влажная, и я все еще чувствую вкус его спермы. Микаэль в восторге — кажется, он не может насытиться мной, независимо от того, притворяется он или нет.

Он толкает меня на кровать.

— С тобой было так легко, Саммер. Ты была такой чистой и совершенной, и так хотела раздвинуть свои ноги для меня. Я понял, что ты похожа на нее, с той самой секунды, как увидел тебя.

— Кого? — шепчу я.

Но я знаю, кого. Фотография на стене наверху...

Безликий, 1979.

Он изучает меня, на его лице насмешливая усмешка. Он прикусывает губу, как будто наслаждается внутренней борьбой внутри меня.

— Твоя бабушка положила немало людей, детка.

Я сжимаю кулаки.

— Нет. Ты лжёшь. В отце я могу это признать, но бабушка была доброй. Она не была способна на такое.

Он заправляет прядь моих волос за ухо.

— Твоя бабушка была злой и психованной, — мягко говорит он. — Ей это нравилось, потому что ее разум был отравлен. Точно так же, как и у тебя.

Во мне вспыхивает внутренняя ярость.

— Ты лжёшь. Лжёшь, потому что ты несчастен и сломлен, и хочешь внимания.

Замерев на секунду, он резко наваливается на меня сверху. Его горячее тело, каждая линия его мышц напряжена.

Мои ноги предают меня, когда я обвиваю их вокруг него, играя с ним. Играя с дьяволом. Я мгновение смотрю на него и тяжело дышу.

— Ты успокоился с тех пор, как я видела тебя в последний раз, — говорю я.

Весь его тон стал спокойнее. Гнев и боль не контролируют его, и на этот раз он просто снова кажется нормальным.

Он пожимает плечами и смотрит на мое обнаженное бедро под его рубашкой.

— Секс помог.

Я фыркаю.

— У меня не было секса с тобой.

Он так мрачно смеется и проводит руками по волосам. Без очков он выглядит совсем по-другому, как совершенно другой человек.

— Я могу в точности повторить то, что мы делали весь день, если это то, что тебе нужно, чтобы поверить мне, красотка.

Я замираю, когда он наклоняется ближе, и думаю обо всем, что он делал со мной сегодня, и о том, как долго он трахал мой рот. У меня саднит в горле из-за этого. После этого он тоже кончил на меня, и это был лучший оргазм, который он мне когда-либо дарил.

Его рука находит мою метку, и он нежно проводит по ней большим пальцем, служа постоянным напоминанием, что рядом с ним я не в безопасности. Моя рука инстинктивно ищет его, заставляя мое сердце трепетать, когда наши пальцы соприкасаются.

Его взгляд опускается на наши руки.

— Я не только хочу уничтожить тебя, но и владеть тобой.

— Линкольн хочет защитить меня, — возражаю я, — от тебя.

Его губы слегка дрогнули.

— Линкольн ненастоящий, красотка. Я удивлен, что ты до сих пор этого не поняла.

Меня захлестывает волна эмоций, и мои руки сжимаются в кулаки.

— Он настоящий. Он сложный, блестящий и добрый, и он мой. Он нравится мне больше, чем ты.

Микаэль заставляет меня чувствовать себя замученной.

Спокойное поведение Микаэля сменяется той вспышкой гнева, к которой я привыкла с ним.

— Он бесчувственный… — рычит он. — Он робот, потому что я сделал его таким. Я отдал ему все: этот красивый большой дом, эту жизнь, которую он создал, живя в моем теле. Я ни за что не отдам ему свое сердце. Ты влюблена в Железного Дровосека. Человек, в которого ты влюблена — это я.

— Ну, Железный Дровосек был лучше Страшилы.

Я задерживаю дыхание, и холодок на моей коже заставляет меня тихонько пискнуть. Я дрожу, когда его губы нежно обводят контуры моей раны, его пальцы сжимают лезвие бритвы, которое он теперь прижимает к моей коже.

Он начинает давить, из-за чего у меня идет кровь. Не настолько, чтобы это причиняло боль, но достаточно, чтобы знать, что он все контролирует.

— Он нужен тебе, — умоляю я. — Ты не сможешь выжить без него, Микаэль.

Его губы кривятся, и я вздрагиваю, думая, что он собирается причинить мне боль. Вместо этого он целует капельку крови и проводит по ней языком, заставляя боль утихнуть.

Я ахаю, затем он перемещает язык к ткани моих трусиков и проводит языком по моему клитору. Я смотрю на него сверху вниз, и его глаза темнеют. Его зрачки становятся почти черными, когда он прокладывает дорожку поцелуев вверх по моему животу и, наконец, встречает мои жаждущие губы.

Я целую его. Я не должна, но я делаю это. Его губы мягкие, теплые и чувственные, точно такие, какими я их помню. Мое безымянное чудовище, которое целовало меня во сне.

Он смотрит на меня нежными глазами.

— Я настоящий, Саммер Лэндри. И я чертовски сильно люблю тебя, красотка. Ты та, без кого я не смогу выжить.

Мое сердце замирает.

Затем я ощущаю щипок и укол, и я визжу, когда меня поражает ощущение, что моя кожа трескается. На темные простыни стекает струйка крови из того места, где он заново вырезал метку. И с этими словами мое сердце превращается в камень.

Я даю ему пощечину.

— Ты, придурок, снова меня порезал.

Он улыбается и замолкает. Затем он встает и подходит к своему столу, снова надевая очки. Он несколько раз моргает, и его тело становится вялым и безжизненным.

Я понимаю, что он меняется прямо у меня на глазах.

Глубоко вздыхая, он улыбается и подходит ко мне. Он поднимает меня на ноги, не замечая крошечного пореза на моем бедре, а если и замечает, то игнорирует.

— Давай. Давай оденем тебя, приведем в порядок и пойдем наверх. Мне нужно представить тебя всем, и я приготовлю нам пасту. Я действительно хороший повар.

У меня болит голова от удара хлыстом, который я только что получила, и я не сомневаюсь, что он феноменальный повар.

— Линкольн? — спрашиваю я.

— Что, Саммер?

Я вздыхаю с облегчением.

— Если бы я действительно попросила продлить срок сдачи эссе, тебя можно было бы убедить?

Он смотрит на меня, его глаза излучают тепло.

— Меня всегда можно убедить...

Мое сердце разрывается. Мне все равно, что говорит Микаэль, Линкольн, в конце концов, не такой уж и бесчеловечный.